Дома Нюрку звали по-разному.
Мать кричала с кухни: «Нюрка, дрянь, иди сюда!» — когда нужно было принести воды или вынести помои. Отец, когда возвращался с работы красный и тяжёлый, смотрел на неё мутными глазами и говорил: «Уу, страшилище» — и смеялся своей шутке, которая повторялась каждый раз, как будто первый. А бабка Прасковья, отцовская мать, шипела из угла: «Женился на чучеле, да ещё эту страшилу родил. Тьфу, пропасть».
Нюрка давно привыкла. Она смотрела на себя в маленькое треснутое зеркало в прихожей и честно оценивала: рыжая. Волосы — не красиво-рыжие, как у тёти из кино, а такие, с желтизной, торчат во все стороны. Всё лицо в веснушках, зубы передние выпали — новые ещё не выросли. Улыбаться страшновато.
— Уу, страшилище, — говорила она своему отражению и показывала язык.
Потом выскальзывала за дверь.
За их домом, через огород, был высокий деревянный забор. За забором — заброшенный яблоневый сад. Нюрка нашла там одну доску, которая отходила, если знать как: не тянуть, а сначала чуть надавить вниз, потом в сторону. Доска поддавалась — и за ней открывался другой мир.
В саду было тихо и пахло яблоками и мокрой листвой, даже когда яблоки уже осыпались. Старые деревья стояли густо, переплетя ветки, и сквозь них светило особенным образом — пятнами, как в сказке. В глубине сада темнел старый дом с верандой.
Нюрка была уверена, что в доме живёт Волшебница.
Соседи говорили разное — что жила там когда-то не то балерина знаменитая, не то артистка. То ли уехала куда, то ли померла. Нюрка слушала и думала: артистка — это как раз и есть Волшебница. Просто взрослые не умеют называть вещи правильно.
В пустом саду девочка была сама себе хозяйка.
Она танцевала.
Однажды отец задремал в кресле перед телевизором, и Нюрка успела увидеть целый концерт — женщина в белом платье летала по сцене так, что у Нюрки перехватило дыхание. Руки у женщины были как крылья. Нюрка смотрела, открыв рот, боясь шевельнуться, пока отец не захрапел громче и телевизор не переключился сам.
Потом она ночью не спала и всё повторяла это в темноте — руки вверх, медленно вниз, развести в стороны.
В саду она повторяла движения снова и снова. Подсматривала ещё у соседской кошки — рыжей, пятнистой, которая грелась на солнышке и вдруг мягко, плавно вытягивала лапу вперёд. У кошки выходило красиво. Нюрка тянула ножку, как кошка, и думала, что, может, у неё тоже выходит ничего.
Кошку она назвала Изабеллой. Красивое имя — его называли в том концерте, представляя ту самую фею в белом платье. Изабелла Фортунатова. Нюрка повторяла вслух: И-за-бел-ла. Кошке имя шло.
В тот день Нюрка пробралась в сад и обнаружила, что что-то изменилось.
Садовник ходил между яблонями, подбирал опавшие ветки. Несколько деревьев уже побелили снизу — они стояли в белых «чулках», нарядные и немного смешные. Калитку в заборе, которая раньше была заколочена, открыли.
Нюрка спряталась в кустах смородины за верандой.
В плетёном кресле на крыльце сидела женщина.
Нюрка смотрела во все глаза.
Женщина была немолодая — но не старая, как бабка Прасковья. Другая. Она сидела прямо, как будто к спине приделали палку, и смотрела на яблони спокойно, как хозяйка смотрит на своё хозяйство. На ней было синее платье с кружевным воротником и манжетами — красивое, такое Нюрка видела только в книжках. На длинных пальцах блестели кольца.
Волшебница, — подумала Нюрка и не удивилась.
Она сидела тихо. Но потом — она и сама не поняла, как это вышло — её ноги сами начали двигаться. Руки сами пошли вверх. Не специально. Просто так бывает, когда в голове играет музыка, а тело не может стоять спокойно.
— Так это ты танцуешь в моём саду? — произнёс вдруг голос.
Нюрка замерла.
Женщина не повернулась к кустам. Смотрела прямо перед собой.
— Выходи, подойди, пожалуйста, ко мне. Как тебя зовут?
Нюрка подумала — и вышла. Не потому что не боялась. А потому что убегать было бы стыдно.
— Нюрка, — сказала она.
— Что значит Нюрка? — женщина посмотрела на неё — спокойно, внимательно, без той насмешки, к которой Нюрка привыкла. — Нет такого имени. Есть имя Анна.
Нюрка потопталась.
— Ну, мамка так зовёт. А папка «страшилищем» зовёт. Я некрасивая. Поэтому и Нюрка. А Анной меня никто не зовёт.
Женщина помолчала секунду. Потом чуть поморщилась — не на Нюрку, а как-будто от чего-то внутреннего.
— Ладно. Но я буду называть тебя Анной. Или Аней. Но не Нюркой. Ты не кошка и не коза.
— А я кошку соседскую зову Изабеллой, — сообщила Нюрка.
— Батюшки. Откуда ты такое имя знаешь?
— А по телевизору. Там тётя такая красивая танцевала, в белом платье. Она ещё руками вот так делала...
И Нюрка вскинула руки вверх — медленно, так, как запомнила, — потом плавно опустила их и развела в стороны. А потом, сама не зная зачем, присела в глубоком поклоне.
— Вот её и представили: Изабелла.
Женщина смотрела на неё, не говоря ни слова. Нюрка испугалась, что сделала что-то не то.
— Деточка, — произнесла женщина наконец, и в голосе было что-то странное — не насмешка, нет. — Кто научил тебя так делать? Так танцевать?
— А никто, — пожала плечами Нюрка. — Я помню, как тётя танцевала, и повторяю. И за Изабеллой повторяю — она красиво лапку тянет.
— За кошкой?
— Угу.
— А за кошкой ты что повторяешь — мышей умеешь ловить? — засмеялась женщина.
Нюрка улыбнулась — беззубо, немного смущённо.
— Неет, мышей не умею. А вот ножку, как она, могу.
И вытянула ножку — сначала вперёд, потом медленно вверх, потом назад, и при этом прогнулась, вытянув обе руки перед собой.
Женщина смотрела, не дыша.
— Изабелла! — вдруг воскликнула Нюрка, увидев что-то в кустах, и сбежала с крыльца. Вернулась с кошкой на руках.
Женщина смотрела на девочку с кошкой — рыжую, конопатую, с беззубой улыбкой — и молчала долго.
— А сколько тебе лет, Анечка? — спросила она наконец.
— Уже пять, — серьёзно сообщила Нюрка, прижимая к себе кошку.
— А я себя чувствую на все сто двадцать пять, — вздохнула женщина. — Аня, ты приходи. Приходи в сад, пожалуйста. Можешь танцевать здесь, никто не будет подглядывать. Садовник придёт только по субботам. — Она помолчала. — Меня зовут Варвара Степановна. Запомнишь?
— Вар-ва-ра Сте-па-нов-на, — по слогам повторила Нюрка.
— Вот именно.
Нюрка приходила так часто, как только могла.
Варвара Степановна поила её чаем с земляничным вареньем. Давала печенье — настоящее, не то сухое, что иногда появлялось дома. Рядом всегда крутилась Изабелла — кошка облюбовала веранду и приходила сюда теперь так же регулярно, как и Нюрка.
— Анечка, ты знаешь буквы? — спросила однажды Варвара Степановна.
— Немного. Мама не учила.
— Тогда будем учиться. — Женщина достала книгу с картинками. — Вот смотри, это буква «А». Как в твоём имени. Анна начинается с «А».
— Красивая буква.
— Красивое имя, — поправила Варвара Степановна.
Нюрка смотрела на букву и думала: может, правда красивое. Анна. А-нна. Дома её так никто не называл.
Но главным были не буквы.
Главным была музыка.
Варвара Степановна открывала тяжёлую крышку проигрывателя — старого, с большой пластинкой — и ставила пластинки. Нюрка сидела и слушала. Потом вставала сама, потому что ноги не могли стоять.
— Это Чайковский, — говорила Варвара Степановна.
— Чай-ков-ский, — повторяла Нюрка, кружась.
— А это Шопен.
Под Шопена Нюрка двигалась иначе. Она сама не понимала, почему — руки шли мягче, ноги переступали мелко, как капли по луже, и всё тело было как дождь.
Варвара Степановна смотрела и молчала. Иногда прикрывала рот рукой — Нюрка замечала это и думала, что, наверное, что-то делает не так. Но женщина никогда не говорила «некрасиво» или «не так». Она говорила только: «Ещё раз, Анечка. Ещё».
Однажды, когда пластинка кончилась и Нюрка опустила руки, Варвара Степановна сказала тихо — почти себе:
— Боже мой. Слух идеальный. Выворот от природы. Гибкость... И первый учитель — кошка. Обыкновенная соседская кошка.
— Что такое выворот? — спросила Нюрка.
— Это значит — ты создана для балета, девочка.
— Для балета? — Нюрка нахмурилась. — Это когда в белом платье?
— Именно тогда.
Нюрка подумала.
— Страшилищам в балет нельзя, — сказала она.
Варвара Степановна посмотрела на неё долго.
— Кто тебе сказал такую глупость?
— Папка говорит. И мамка.
— Анна, — женщина взяла девочку за руки, — посмотри на меня. Я была балериной сорок лет. Ты знаешь, сколько красавиц я видела в жизни? — Она покачала головой. — Балет — это не про лицо. Балет — это вот здесь, — она дотронулась до груди Нюрки, — и вот здесь, — до её рук. — Это то, что ты чувствуешь, когда играет музыка. Ты понимаешь?
Нюрка смотрела на неё.
— Понимаю, — сказала она не сразу. — Это когда ноги сами идут.
— Именно. Вот это и есть балет.
Прошло несколько недель.
Нюрка приходила каждый день — после того как мать уходила к подружке, а отец засыпал. Она уже умела складывать слова из букв. Уже знала, что Чайковский написал «Лебединое озеро» — Варвара Степановна показала картинку, и Нюрка долго смотрела на белых лебедей на сцене.
— Вот как раз в таком платье, — сказала Нюрка.
— Именно в таком.
— А та тётя по телевизору тоже это танцевала?
— Та тётя — это была я, — сказала Варвара Степановна.
Нюрка уставилась на неё.
— Вы?!
— Я. Давно. Очень давно.
— А почему перестали?
— Ноги перестали, — просто ответила женщина, и Нюрка заметила, что трость у кресла — не просто так стоит.
Она хотела сказать что-то, но не нашла слов. Просто пересела ближе и прислонилась к плечу Варвары Степановны. Та помолчала, потом осторожно погладила её рыжие, торчащие во все стороны волосы.
— Аня, — сказала она, — я хочу тебя учить. Настоящим образом. Отдать в хореографическое училище. Ты хочешь?
Нюрка молчала так долго, что кошка Изабелла прыгнула ей на колени и мявкнула.
— Мамка не разрешит, — сказала наконец девочка.
— С мамкой поговорю я.
— Она будет кричать.
— Пусть кричит. Я привыкла к аплодисментам, — чуть улыбнулась Варвара Степановна. — Но и к крику не испугаюсь.
Потом Нюрка несколько дней не появлялась.
Изабелла приходила — грелась на ступеньках, прыгала к Варваре Степановне на колени, мурчала. Но Нюрки не было.
Варвара Степановна сначала думала — может, приболела. Потом — может, мать не пускает. Потом тревога стала такой, что она позвала садовника Кузьмича.
— Кузьмич, сходи к соседям. Узнай, что с девочкой. С Нюркой, рыжей.
Кузьмич ушёл. Вернулся через полчаса — мялся, не знал, как сказать.
— Варвара Степановна, голубушка... беда там. Нюрочку-то в приют увезли.
Варвара Степановна выпрямилась.
— Как в приют? У неё же и мать, и отец, и бабка.
— Да вот и никакая бабка... — Кузьмич покачал головой. — Перепились они, да отравились чем-то. Соседи нашли, «скорую» вызвали. А Нюрочка с кошкой под кроватью сидела — ждала. Кошку-то выбросили, а девочку в приют. Как же так, Варвара Степановна?
Женщина молчала. Долго. Трость в руке стала вдруг очень лёгкой.
— Так вот почему Анечки нет, — сказала она наконец тихо. — А Изабелла, она не может рассказать, что случилось...
Кузьмич не понял, кто такая Аня
. Но переспрашивать не стал — видел, что женщина думает.
— Надо взять себя в руки. Что делать, с чего начать...
Она поднялась с кресла.
На следующее утро к детскому дому на Садовой улице подошла женщина.
Худая, прямая — спина как линейка, голова поднята. Она опиралась на трость, но шла быстро — балетным шагом, носки развёрнуты, каждый шаг твёрдый. В другой руке — переноска, из которой доносилось тихое мурчание.
Вахтёрша у ворот оглядела её.
— Вы к кому?
— К директору. — Варвара Степановна остановилась. — У вас содержится девочка, её привезли несколько дней назад. Анна. Рыжая, пять лет. Я по её поводу.
— Вы родственница?
— Нет. Но скоро буду.
Разговор с директором длился больше часа.
Варвара Степановна говорила спокойно, чётко, без лишних слов. Документы у неё были в порядке — она позаботилась заранее. Отдельная квартира, пенсия, юрист которому она позвонила ещё вчера вечером.
— Вы понимаете, что это серьёзная ответственность? — спрашивал директор. — Девочка непростая. Из такой семьи...
— Все дети из каких-нибудь семей, — сказала Варвара Степановна. — Это не её вина.
— Вы пожилой человек. Одинокий. Справитесь?
— Я справлялась с «Лебединым озером» сто восемьдесят раз, — ответила она. — Справлюсь.
Директор помолчал. Потом кивнул помощнице — та вышла.
Прошло несколько минут.
Дверь распахнулась — и в кабинет влетела Нюрка.
Глаза красные, волосы торчат, на руке — ссадина. Она увидела Варвару Степановну и остановилась на секунду. Только на секунду.
— Варвара Степановна! Варвара Степановна, вы меня нашли! — и бросилась к ней, и зарыдала в голос — так, как, видно, не плакала ещё ни разу, всё держала в себе.
Женщина схватилась за спинку кресла, чтобы устоять — девочка налетела с разбегу. Обняла её обеими руками. Крепко.
— Девочка моя. Моя Анечка. Я здесь, я с тобой, — она держалась изо всех сил, чтобы не заплакать самой. — Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Ты мне веришь?
Нюрка кивала в её плечо. Не останавливалась — плакала и кивала.
— Веришь? — повторила Варвара Степановна.
— Верю, — выдохнула Нюрка. — Вы же Волшебница.
Из переноски вдруг донеслось громкое мявканье.
Нюрка подняла голову. Увидела переноску. Переноску поставили на пол — и оттуда вышла Изабелла. Огляделась с видом особы, прибывшей с визитом, и неторопливо подошла к девочке. Потёрлась о ноги.
Нюрка присела на корточки и прижала кошку к себе.
— Изабелла, — сказала она. — Ты живая.
Синяки у меня, конечно, останутся, — мелькнуло у Варвары Степановны. Но боже, как хорошо, что Анечка в порядке.
Потом всё завертелось.
Бумаги, инстанции, опека, суд. Варвара Степановна ходила везде — с тростью, с прямой спиной, без страха. Юрист оказался толковым. Через три месяца Нюрка официально переехала в дом с яблоневым садом.
В её комнате было окно прямо на сад. По утрам она просыпалась и видела яблони.
Варвара Степановна учила её всему сразу — буквам, нотам, историям о балете. Ставила пластинки — Нюрка слушала и двигалась, а женщина смотрела и изредка поправляла: «Руку выше. Подбородок. Спину держи — ты не мешок с картошкой».
— Вы строгая, — говорила Нюрка.
— Балет строгий, — отвечала Варвара Степановна. — Зато потом — свобода.
— Какая свобода?
— Когда выучишь всё — станешь свободной. Тело будет делать само, а ты будешь просто... лететь.
Нюрка думала об этом. Лететь. Как та женщина в белом платье по телевизору.
— Варвара Степановна, — спросила она однажды вечером, когда они пили чай с вареньем, — а меня возьмут в хореографическое? Я же некрасивая.
Женщина поставила чашку.
— Аня. Ещё раз говорю тебе — и последний раз. Ты — красивая. У тебя рыжие волосы — это редкость. У тебя веснушки — это признак солнца. И у тебя есть то, чего не купить ни за какие деньги и чему невозможно научить — природный талант. Ты больше не называешь себя страшилищем. Договорились?
Нюрка помолчала.
— Договорились, — сказала она. — Анна Храброва.
— Что?
— Ну, раз я теперь с вами живу.Значит я Храброва. Можно?
Варвара Степановна смотрела на неё. Потом засмеялась — впервые за много лет настоящим смехом.
— Анна Храброва. — Она попробовала на вкус. — Красиво звучит. Почти как имя балерины.
— Почти? — насупилась Нюрка.
— Ладно. Как имя балерины. Точно как имя балерины.
В хореографическое Нюрку взяли.
Педагог смотрел долго — заставлял вытянуть ногу, наклониться, повернуться. Нюрка делала всё спокойно. Варвара Степановна сидела у стены и смотрела прямо.
— Где занималась? — спросил педагог.
— Нигде, — ответила Нюрка.
Педагог посмотрел на девочку.
— Природные данные исключительные. Выворот, гибкость, музыкальность. Берём.
Нюрка обернулась к Варваре Степановне. Та чуть кивнула — сдержанно, как умеют только люди, которые всю жизнь держали спину прямо.
Но глаза блестели.
Прошло несколько лет.
В концертном зале хореографического училища шёл отчётный концерт. Зал был полон — родители, педагоги, несколько журналистов.
— Анна Храброва! — объявил ведущий.
Зазвучал Шопен.
На сцену выпорхнула девочка.
Рыжие волосы уложены в высокую корону. На лице — веснушки. Задорные, солнечные, живые. Белое платье — нежное, почти невесомое.
Она двигалась так, как движется дождь — руки повторяли что-то невидимое в воздухе, ноги переступали легко, точно. Она вскинула руки вверх, замерла на секунду — и медленно, очень медленно опустила их и развела в стороны.
Зал молчал.
Потом захлопал.
В третьем ряду сидела женщина — прямая, тонкая, трость лежала под ногами. На коленях стояла переноска. Из неё смотрела старая кошка — сонная, с важным видом.
Варвара Степановна смотрела на сцену и не вытирала слёзы
— Какая ты у меня красивая, Анечка,— шептала она. — Какая красивая.
На сцене Нюрка — нет, Анна — кружилась под Шопена. Она не думала сейчас о заборе, о треснутом зеркале, о мутных глазах отца. Она думала только о музыке.
Она летела. Именно так — летела.
Как обещала Волшебница.
А в переноске старая кошка потянулась, разминая лапки, и, кажется, подумала что-то своё — мудрое, кошачье. О том, что всё-таки не зря её когда-то назвали Изабеллой. И что в прошлой жизни она, определённо, тоже умела летать.