Мы привыкли, что герои на экране выглядят безукоризненно — широкие плечи, волевые лица, никаких изъянов. Но реальная война никогда не имела ничего общего с голливудским кастингом, и настоящие подвиги часто вершили люди, на которых в мирной жизни никто не обернулся бы дважды. Именно таким был Степан Неустроев — невысокий, щуплый комбат с лицом, обезображенным чёрной оспой, чей батальон ворвался в самое сердце Третьего рейха. Судьба сыграла с ним любопытную шутку: в эпической киноэпопее «Освобождение» его роль доверили статному красавцу Владимиру Кореневу, звезде «Человека-амфибии». И когда на премьере 1971 года ветерана спросили в лоб, почему в кино он кинозвезда, а в жизни — совсем иной, Неустроев ответил так, что зал замер. В этой короткой реплике оказалось больше достоинства, иронии и правды, чем в иных монографиях о войне.
Под огнём на Кёнигсплац: как батальон шёл к Рейхстагу, а Сталина уже поздравляли с победой
Степан Неустроев родился в уральской Талице в августе 1922-го, и военная косточка, видимо, передалась ему по наследству — отец его, Андрей Сергеевич, прошёл Первую мировую, заслужил два Георгиевских креста, а потом воевал за советскую власть. Сам Степан мечтал о небе, но в лётное училище его не взяли из-за возраста, и судьба привела парня в пехотное училище в Свердловске, откуда он был брошен на фронт уже в декабре 1941 года. Война не щадила его: пять тяжёлых ранений за четыре года, каждое из которых запросто могло поставить крест на карьере молодого офицера. Однако Неустроев раз за разом возвращался в строй и к двадцати трём годам уже командовал 1-м батальоном 150-й Идрицкой стрелковой дивизии — именно тем самым, кому предстояло брать Рейхстаг.
За несколько дней до решающего броска батальон выбил немцев из «дома Гиммлера» — мрачного здания министерства внутренних дел напротив Рейхстага, форсировал Шпрее и вышел на Кёнигсплац. Площадь перед главной цитаделью фашистов насквозь простреливалась пулемётами и артиллерией, каждый метр был пристрелян, и форсировать это пространство казалось чистым самоубийством. Когда днём 30 апреля начался штурм, случилась история, которую сам Неустроев потом называл анекдотичной, если бы не пахла она трибуналом. Политорганы, как это часто бывает, поторопились, и в Москву, минуя Жукова, ушло донесение, что над Рейхстагом уже развевается красный флаг. Жуков, получив из Кремля поздравления от Сталина, тут же приказал объявить благодарность войскам, взявшим здание, — а здание на тот момент и не думало сдаваться, и ни одного советского солдата внутри ещё не было. Военный историк Николай Ямской так описал этот эпизод: «По линии политорганов минуя штаб Жукова в Москву проскочило сообщение, что за Рейхстагом красное знамя. Жуков вдруг получает из Москвы поздравление от товарища Сталина». Вся трагикомедия заключалась в том, что комдив и комполка, осознавая размах катастрофы, если правда выплывет наружу, приказали Неустроеву немедленно брать Рейхстаг любой ценой.
А сделать это было почти невозможно: из-за северо-восточного крыла здания внезапно пошли в контратаку отборные части СС, человек по пятьсот в каждой цепи, при поддержке танков и самоходок. Они шли во весь рост, непрерывно строча из автоматов и словно не замечая плотного огня, — это были фанатики из последнего резерва Гитлера, готовые умереть, но не отступить. Участник штурма Иван Клочков вспоминал, что эти обречённые эсэсовцы походили на самоубийц, потерявших страх перед смертью. Батальон Неустроева залёг, продвинуться вперёд хотя бы на метр не получалось больше полутора часов, и только колоссальное напряжение всех сил позволило сначала отбить контратаку, а потом самим ворваться в здание. Лишь к десяти вечера, когда над Берлином сгустилась кромешная тьма, красноармейцы сумели зацепиться за вестибюль и центральный зал Рейхстага, выбив оттуда эсэсовцев в жестокой рукопашной. Штурм превратился в многочасовой кошмар, и самым невероятным было то, что в Москве об этом ещё ничего не знали — там уже праздновали.
Знамя из перины и лейтенант в кожаной куртке: подлинная история взятия цитадели
Задолго до того, как Егоров и Кантария станут легендами советской пропаганды, своё самодельное знамя у главного входа установили двое отчаянных смельчаков. Лейтенант Рахимжан Кошкарбаев и рядовой Григорий Булатов по-пластунски доползли до центральной лестницы в разгар обстрела в начале третьего часа дня 30 апреля. Кошкарбаев потом рассказывал без всякого пафоса: «Что мы будем делать, товарищ лейтенант? — Мы лежали с ним возле рва, заполненного водой. — Давай поставим свои фамилии на флаге, — предложил я ему». Химическим карандашом прямо под мостиком они наспех вывели на алом полотнище номера полка и батальона и закрепили флаг на колонне. Об этом эпизоде в учебниках истории долго предпочитали не вспоминать — он не вписывался в красивую и гладкую канву, ведь официальная версия требовала других героев и другого хронометража.
Когда же бойцы Неустроева всё-таки заняли часть первого этажа, перед комбатом встала задача выполнить приказ о водружении знамени, а до крыши было ещё далеко, да и найти в темноте дорогу через груды обломков было практически нереально. На помощь пришла солдатская смекалка: в одном из подвалов разведчики наткнулись на немецкую перину, обшитую плотной красной тканью. Эту ткань немедленно превратили в импровизированный стяг, и несколько бойцов во главе с Неустроевым, пробираясь по чёрным лестницам, вылезли через слуховое окно на крышу. Там, на западном фронтоне, они привязали это алое полотнище к короне Богини Победы — и глубокой ночью над израненным Рейхстагом впервые затрепетал советский флаг, пусть и сделанный из чужой перины. Комбат прекрасно понимал, что командование вряд ли удовлетворится таким самопалом, и его опасения сбылись: уже к ночи 1 мая в батальон доставили «официальное» знамя Военного совета — с вышитыми серпом и молотом, номером дивизии и всеми положенными регалиями.
Это знамя вручили полковым разведчикам Михаилу Егорову и Мелитону Кантарии, но те, попав в разрушенный лабиринт коридоров, долго не могли найти выход наверх. Тогда Неустроев отрядил с ними своего замполита — лейтенанта Алексея Береста, здоровяка ростом под два метра и с несокрушимым характером. Именно Берест, без преувеличения, и выполнил главную физическую работу: расталкивал завалы, подсаживал разведчиков и указывал маршрут под огнём. Сопровождаемые автоматчиками, они вышли на восточную крышу, и в ночном небе над Берлином взвилось уже то самое знамя, которое войдёт во все учебники. Однако на этом бойня не кончилась: загнанные в подземелья эсэсовцы ещё почти двое суток не желали складывать оружие, и над горящим зданием стоял непрерывный гул перестрелки. Немцы соглашались капитулировать только перед лицом офицера не ниже полковника, но у Неустроева из старших офицеров под рукой никого не было. Тогда родился дерзкий план: на плечи лейтенанта Береста набросили трофейную кожаную куртку, скрывшую лейтенантские погоны, и выдали его за полковника. Сам Неустроев при этом изображал адъютанта, а переводчик довершал картину. Стальные нервы и актёрская игра Береста сделали своё дело — гарнизон Рейхстага сложил оружие 2 мая ровно в шесть часов утра, и последний оплот Третьего рейха пал окончательно.
Оспа, кинематограф и достоинство: как прозвучал легендарный ответ
В том же 1945 году, вскоре после победы, уже готовился знаменитый Парад Победы на Красной площади, и капитан Неустроев должен был идти в колонне героев. Однако его фамилию из списков вычеркнули — по официальной версии, из-за последствий многочисленных ранений, но сам ветеран понимал, что причина была иной. Ещё в 1924 году в его родной деревне разразилась эпидемия чёрной оспы, и из всех заболевших детей выжил только маленький Стёпа, но страшная болезнь навсегда оставила на его лице глубокие рубцы-оспины. Для парадного строя, который должен был демонстрировать миру триумф советского оружия, такое лицо не годилось — парад требовал иных, плакатных героев. Неустроев, с его фронтовой прямотой, позже записал горькую и точную фразу, в которой спрессовалась вся несправедливость момента: «Я не обиделся, что не буду участвовать в Параде Победы, но про себя всё-таки подумал: "Как в атаку идти, так Неустроев первый, а вот на парад не гожусь!"» Эта реплика из его мемуаров стоит многих томов исторического анализа — она показывает цену, которую платят настоящие герои, не вписывающиеся в глянцевые каноны.
С годами неприглядный образ комбата всё больше расходился с тем, как власть привыкла изображать победителей, и в 1971 году этот контраст достиг своей кульминации. Режиссёр Юрий Озеров пригласил на роль Степана Неустроева в фильме «Освобождение» Владимира Коренева — высоченного красавца с аристократическими чертами, кумира миллионов после «Человека-амфибии». На премьерный показ, разумеется, позвали и самого ветерана, который скромно сидел в зале, пока на экране его альтер-эго лихо командовал батальоном, сверкая обаятельной улыбкой. Нетрудно догадаться, о чём зашептались в кулуарах: маленький, сутуловатый человек со следами оспы на лице и статный киногерой, буквально сошедший с афиши, не имели между собой почти ничего общего. Окружающие косились, переглядывались, и в конце концов кто-то из присутствовавших не удержался от неделикатного, но такого ожидаемого вопроса. Он прозвучал прямо, без обиняков: мол, как же так — в фильме вы красавец, кинозвезда, косая сажень в плечах, а в реальной жизни ни ростом не вышли, ни лицом, да ещё и оспины на всю щеку.
В этот миг в воздухе повисла та особенная тишина, какая бывает, когда кто-то произносит вслух то, о чём все думали, но боялись спросить. Степан Андреевич, человек, прошедший через пять ранений и видевший смерть в лицо, ни на секунду не смутился и не стал искать оправданий. Он оглядел собравшихся и с мягкой усмешкой, в которой не было и тени обиды, ответил словами, моментально облетевшими потом всю страну: «Когда я брал Рейхстаг, я и был таким — как кинозвезда!» Это не было бахвальством или попыткой уколоть собеседника — так говорил человек, который давно всё себе доказал и больше не нуждается в том, чтобы меряться внешностью с экранными образами. В одной этой фразе уместилась вся суть фронтового поколения: молодость, отданная войне, не оставила им гладких лиц и прямых спин, но подарила такое сияние духа, которое не мог передать ни один грим. Зал отреагировал аплодисментами, а неловкость, вызванная бестактным вопросом, растаяла сама собой — ветеран разрядил обстановку с тем же хладнокровием, с каким когда-то вёл переговоры в горящем Рейхстаге. Позже он сумел рассказать всю правду о штурме в новой редакции своей книги «Путь к Рейхстагу», вышедшей уже без цензурных купюр только в 1997 году, за год до смерти. Нам же остаётся помнить, что настоящий масштаб личности никогда не измеряется сантиметрами роста и состоянием кожи, а тот самый эпизод на премьере стал лучшим напоминанием о том, кому мы обязаны миром.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
