Не родись красивой 224
Городская комната показалась Полине удивительно уютной. Всё там дышало устроенностью, чистотой и тем особым городским порядком, который Полине был непривычен и потому казался почти нарядным. На столе лежали книги. На окне стоял горшок с цветком. В углу — аккуратно сложенные тетради. И сам воздух в комнате был какой-то другой, будто здесь всё время думали, читали, работали и жили не только руками, но и умом.
Лёля почти сразу повела её в школу. Директор, уже предупреждённый Кондратом, посмотрел на Полину строго, расспросил, как она училась, велел принести бумаги. Полина отвечала тихо, но без дрожи. И когда всё решилось, когда ей сказали, что она принята и может начинать учёбу, у неё даже в ушах зазвенело. Она стояла, слушала, кивала, а сама ещё не могла до конца поверить, что это происходит с ней.
Так началась её новая жизнь.
Учиться оказалось трудно. Гораздо труднее, чем она представляла в деревне. Вечерами у неё гудела голова от уроков, от новых слов, от задач, от постоянного напряжения. Но она держалась. Упорно сидела над тетрадями, переписывала, зубрила, читала. Лёля помогала ей. Иногда садилась рядом, объясняла, поправляла. Кондрат только усмехался, видя, как его жена всерьёз взялась за Полинку, но был доволен. В девушке было главное — желание. А где есть желание, там и ум, и сила подтянутся.
Митька о её приезде не знал.
Полина нарочно не писала ему. Не потому, что не хотела поделиться радостью. Была не уверена, что маманя отпустит её.
А Митька, как только начался учебный год, понес Мироновым письмо.
На улице было ветрено, и он торопился поскорее оказаться в здании.
Постучал.
За дверью послышались быстрые шаги. Потом щёлкнул замок.
Дверь открылась. Митька застыл на месте.
На пороге стояла Полина.
В платье, чуть раскрасневшаяся, с выбившейся у виска прядью волос. Смотрела на него широко распахнутыми глазами, а потом вспыхнула вся сразу — лицом, шеей, даже ушами.
— Митька... — только и выдохнула она.
А у него в ту же секунду всё внутри перевернулось. Радость ударила так сильно, что он даже не смог сразу ответить. Всё, что он думал, всё, что хотел когда-нибудь сказать ей при встрече, разом исчезло. Осталось одно — она здесь. Рядом. Перед ним.
— Полька... — проговорил он хрипло.
И улыбнулся так широко, так светло, как давно уже не улыбался никому. В этой улыбке было и изумление, и счастье, и такая живая мальчишеская радость, что Полина тоже не удержалась — засмеялась сквозь смущение.
Он всё ещё стоял у порога, держась за письмо, как за спасение, потому что руки вдруг стали совсем неловкими. Хотелось смотреть на неё и смотреть, убеждаться, что это не чудится. Полина тоже будто не знала, как ей быть — то ли смеяться, то ли плакать, то ли звать его в дом, то ли просто стоять вот так и молчать.
— Ты... приехала? — выговорил он.
— Приехала, — кивнула она. — К Кондрату. Учиться. Меня в школу взяли.
И в этих словах прозвучала такая гордость, такая радость, что Митька сразу понял: да, это правда. Она здесь надолго.
— Вот это да...
Они решили прогуляться, поговорить.
— Ну, рассказывай, как ты здесь живёшь, - заговорила Полина.
Митька пожал плечами.
— Живу... как все. Подъём рано. После — школа. Дальше – дела. Нас без дела не держат. Детдом -хозяйство большое, всем забот хватает.
— А ты что? — сразу спросила Полина.
— Меня чаще в столярную, — ответил он, и в голосе его прозвучала чуть заметная гордость. — У меня руки к дереву идут. Мы табуретки делаем, ящики, полки для кухни. Ещё сказали, скоро рамы старые чинить будем. А по вечерам дежурства бывают. То в спальне за младшими присмотреть, то в коридоре, чтобы никто не шастал. Ещё библиотечные книжки теперь только в читальне дают. Так что тоже время надо выбрать — посидеть, почитать.
Полина слушала, затаив дыхание.
— А кормят как? — спросила она тихо.
Он усмехнулся.
— Не на убой. Но теперь осень, полегче. Свёкла пошла, картошка. Иногда похлёбка ничего. Только есть всё равно хочется.
Полина поглядела на него искоса. Худой. Всё ещё худой. И лицо у него взрослело как-то слишком рано, слишком сурово.
— А тебе не холодно?
— Да нет, - коротко ответил он. Потом, чуть смягчившись, добавил: — Носки вот ношу. Те, что Ольга Ивановна дала.
От этих слов Полине стало так тепло, будто и она сама имела в том какую-то долю. Она помолчала немного, а потом уже он спросил:
— А ты? Как тебе в школе?
И вот тут заговорила она — сразу, горячо, живо. Про классы. Про учителей. Про новые учебники, которые пахнут типографской краской. Про то, как сначала боялась войти в класс и сесть среди городских девочек. Про то, что математика труднее, чем она думала, а литература, наоборот, словно дверь открыла в другой мир. Про Лёлю, которая помогает ей вечерами, проверяет тетради и говорит, что у Полины есть голова, только лениться нельзя.
Митька слушал её внимательно, чуть наклонив голову, будто ловил не только слова, но и сам её голос.
— Ты, выходит, и правда учиться будешь долго, — сказал он.
— Буду, — ответила она и даже вскинула подбородок. — Раз уж приехала, то буду.
Он улыбнулся. И от этой его улыбки, редкой, сдержанной, у Полины всё внутри тихо дрогнуло.
Они свернули в переулок потише. Тут было меньше людей. Лужи лежали зеркалами, в них качалось серое небо. Полина шла чуть ближе к нему, чем прежде. Митька сперва этого будто не замечал, а потом всё-таки замедлил шаг, чтобы не расходиться.
— А тебя часто отпускают? — спросила она.
— Не очень, — ответил он. — В будни почти никак. После уроков у нас дела. Мастерская. Ещё дежурства. Уроки. Отлучаться не разрешают.
— А в воскресенье?
— В воскресенье проще. После обеда иногда можно выйти. Но не каждый раз и ненадолго.
Полина быстро прикинула в уме, потом сказала:
— Тогда давай встретимся через три дня. В воскресенье.
— Давай.
— У нашего дома?
— У него, — подтвердил он.
— Я буду ждать.
— И я приду, — ответил он.
После этих слов между ними настала особая тишина. Уже не неловкая, а полная того, что ещё не называется вслух, но уже живёт и в воздухе, и в дыхании, и в том, как два человека идут рядом и вдруг начинают чувствовать друг друга всем сердцем.
Полина сорвала тонкую веточку и зачем-то вертела её в пальцах. Митька смотрел на эти пальцы и думал, что раньше не замечал, какие они у неё светлые и быстрые. Она же украдкой поглядывала на его профиль, на упрямую складку губ, на тёмные глаза, в которых было столько пережитого, что они казались старше его лет.
Хотелось видеть друг друга. Слышать. Идти рядом. Знать, как человек улыбается, хмурится, молчит. Всё это, ещё недавно почти детское, невесомое, незаметно перерастало во что-то большее.
Когда настало время расходиться, оба вдруг замедлили шаг, будто дорога сама не хотела отпускать их.
— Ну... иди тогда, — сказала Полина, и голос её дрогнул.
— Ага, — ответил он, но не двинулся с места сразу.
Потом всё же пошёл. Сделал несколько шагов, оглянулся. Она стояла там же, смотрела ему вслед. И он, сам не зная зачем, улыбнулся ей ещё раз — уже совсем открыто, по-мальчишески счастливо.
Полина ответила ему такой же улыбкой.
До воскресенья было ещё три дня. Но обоим уже казалось, что это очень долго.
**
К началу декабря в доме ждали появления малыша. Даже воздух в комнате будто стал иным — тише, бережнее, сосредоточеннее. Лёля ходила медленно, осторожно, быстро уставала. Живот у неё был большой, и в каждом движении чувствовалась тяжесть последних недель. Она ещё старалась держаться бодро, не жаловаться, улыбалась, но всё чаще присаживалась, клала ладони на живот и затихала, переводя дыхание.
Полька в эти дни стала в доме незаменимой. Екатерина Ивановна оставалась в Ельске и девчонка помогала во всём: готовила обед, убирала, бегала за хлебом, а после уроков забирала Петю из яслей. Мальчишка уже привык к этому порядку, охотно шёл с тёткой, всю дорогу что-то рассказывал, показывал варежкой на прохожих, на лошадей, на дым из труб. Дома он уже ждал мать, но теперь особенно тянулся и к Полине, чувствуя, что вся жизнь вокруг стала какой-то собранной, напряжённой и в то же время радостной.
Продолжение.