Зубная щётка появилась первой - голубая, с мягкой щетиной, в стаканчике рядом с моей. Я тогда ещё подумала: ну щётка, ну и что, дело житейское.
Мне за пятьдесят, я в разводе, и последние годы жила так, как мне нравилось. Квартира - двушка в панельке, на третьем этаже, с видом на тополя. Кот Финик спал на левой половине кровати, на той, где раньше храпел бывший муж. Книги стояли по росту на полке, от Улицкой до карманного справочника по комнатным цветам. Тишина была такая, какую я заслужила: без скандалов, без «Лариса, где мой ужин» и без носков на батарее.
Я работаю парикмахером. Смена через день, клиентки постоянные, некоторых стригу столько лет, что помню, как у них менялись мужья. На работе болтаю, дома молчу. Финик не обижается.
Глеб появился летом, на дне рождения у подруги. Высокий, худой, с залысинами, которые он старательно прикрывал зачёсом. Щурился, когда говорил, будто прицеливался, а голос имел такой, что хотелось слушать, даже если нёс ерунду. «Ларочка, - сказал он в первый же вечер, - а вы, наверное, Овен по гороскопу». Не Овен, но было приятно, что кто-то вообще гадает.
К осени, не успела оглянуться, он уже сидел в моих тапках. Ну, в своих тапках, которые принёс. И в своих сандалиях на носки, которые таскал по квартире, шлёпая по паркету. Потом появился халат на двери ванной, потом бритва, потом запах его одеколона, дешёвого, но упрямого, пропитал кухонные полотенца.
А потом он сказал:
– Ларочка, ну ты же понимаешь... Мама у меня одна. Ей плохо, а мне не разорваться.
Диана Васильевна приехала с клетчатым чемоданом и покашливанием, от которого у меня заныл зуб. Приземистая, крепкая, с коротко стриженными седыми волосами и привычкой кашлять перед каждой фразой - кхе-кхе, будто прочищала горло перед важным объявлением. Дома ходила в пуховике, даже когда за окном парило. Мёрзла, говорила, всегда мёрзла.
Глеб работал оператором котельной, посменно. Зарплату, как он объяснил, почти всю тратил на лечение мамы. «Ларочка, ну ты же понимаешь, - говорил он, щурясь и перебирая пальцами бахрому скатерти, - лекарства нынче...» И вздыхал так, что Финик прижимал уши.
Конечно, я понимала. Я же не зверь.
Первое, что сделала Диана Васильевна, - передвинула мой столик. Я купила его на барахолке, сама отшкурила, сама покрасила в мятный цвет. Он стоял у окна, на нём лежали мои очки, блокнот с записями и фотография Стаса, сына, он живёт в Калуге.
Столик переехал в угол, а на его место встала раскладушка.
– Кхе-кхе. Мне здесь светлее, - сказала Диана Васильевна. Не попросила. Сообщила.
Глеб принёс из прихожей мои вещи со столика, сложил аккуратной стопкой на подоконник и погладил меня по плечу.
– Ларочка, ну ты же понимаешь. Маме нужен свет, у неё глаза...
Я кивнула. Подумала: ладно, столик. Не конец света.
Но дальше - больше. Диана Васильевна не просто заняла место, она заняла кухню. Закрывала окно, когда я проветривала. Переставляла тарелки в шкафу - «неудобно тянуться». Убрала мой кактус с подоконника - «колется, зачем он». Финика шугала мокрым полотенцем, когда тот запрыгивал на стул.
Надо сказать, я терпеливая. Годы в браке научили. Стригу тётеньку - она рассказывает, как невестка кладёт масло не той стороной, - и я киваю, и сочувствую, и думаю про себя: «Господи, хорошо, что я одна». Только я уже была не одна.
Конверт на продукты лежал на холодильнике. Я клала туда деньги в начале недели - на молоко, хлеб, крупу, мясо. Раньше хватало с запасом. Теперь деньги заканчивались к четвергу, а Глеб ни разу не добавил ни рубля. Я посмотрела на конверт в пятницу - пустой, только загнутый уголок.
– Глеб, а ты...
– Ларочка, ну ты же понимаешь, - он щурился, щурился, - зарплата вся на мамины лекарства.
Я промолчала. Поставила столик обратно к окну - тихо, без объяснений. Разложила свои вещи. Очки, блокнот, фотографию Стаса. Финик запрыгнул на столик и сел, как фарфоровая статуэтка, - мол, я тут, хозяйка.
Диана Васильевна посмотрела, покашляла, но ничего не сказала.
Глеб вечером подошёл:
– Ларочка...
– Здесь мои вещи, - сказала я, спокойно, негромко, но так, что он моргнул и отступил.
Потом, когда они оба ушли спать - Диана Васильевна на раскладушку, Глеб ко мне в спальню, - я вышла на балкон. Внизу соседка Вера выгуливала свою таксу. Одна, в куртке, с термосом. Шла не спеша, улыбалась чему-то, а такса семенила рядом, смешная и довольная. Вера подняла голову, помахала мне.
Я помахала в ответ и подумала: «А ведь мне было хорошо одной». Отогнала мысль - глупость, с Глебом же лучше, он и чай принесёт, и плед подоткнёт. Правда, вместе с пледом теперь шла Диана Васильевна с её покашливанием и пуховиком.
Перед сном Глеб сказал шёпотом:
– Мама завтра хочет суп. Куриный, с лапшой. Она другой не ест.
Я промолчала. Курицу надо было ещё купить - а конверт пустой.
В воскресенье Глеб привёл Толика. Толик, бывший коллега, громкий, красноносый, в куртке с множеством карманов. Глеб не предупредил. Просто открыл дверь ключом, у него уже был мой запасной ключ, я сама дала, вот дура, и ввёл Толика в кухню. Я сидела в растянутых штанах и майке, волосы не расчёсаны, на плите грелся вчерашний суп.
– Ларочка, познакомься. Толик, мой друг, хороший человек.
Толик сел, не снимая куртки. Глеб полез в холодильник, достал сыр - мой сыр, который я покупала для себя, тот дорогой, с плесенью, - и нарезал крупными кусками.
– Кхе-кхе. Суп пересолен, - сказала Диана Васильевна, заходя на кухню. - Глебушка, ты такой не ешь, у тебя давление.
Толик засмеялся. Глеб развёл руками, мол, ну что поделать, мама есть мама. Я держала половник, и жар от плиты мешался с жаром, который полз от шеи к ушам.
– А чего так скромно? - Толик обвёл кухню взглядом. - Глеб говорил, тут хорошо, уютно. А я вижу - обычная двушка. Но ничего, ничего, главное - душа!
Диана Васильевна кивнула и добавила:
– Ларисе бы научиться готовить, а так девочка ничего. Старается.
Девочка. Мне за пятьдесят, я стригу людей каждый день, у меня своя квартира, а я - «девочка, которая старается». Суп мой, квартира моя, сыр мой - а я тут как обслуга, которой поставили оценку.
Я положила половник. Вытерла руки о полотенце. Повернулась к Глебу.
– Я здесь не кухарка. Хочешь угощать гостей - сам вставай к плите. И предупреждай заранее.
Глеб уставился на меня, щуря оба глаза разом. Толик перестал жевать сыр. Диана Васильевна покашляла, но тоже промолчала.
Потом Толик ушёл. Глеб мыл посуду - впервые. Я сидела в комнате, и тут позвонил Стас.
– Мам, привет. Как ты? А этот Глеб - он вообще за квартиру платит?
Сказал буднично, между делом, как спрашивают «а дождь у вас идёт?». Но мне стало нехорошо - не от вопроса, а от того, что я не знала, что ответить. Потому что правда была простая: нет, не платит. Ни за квартиру, ни за свет, ни за продукты. Живёт, ест, спит, шлёпает сандалиями по паркету, а деньги, если верить ему, уходят «на мамины лекарства».
– Мам? Ты там?
– Да, сынок. Всё нормально. Я потом перезвоню.
Положила трубку, села на кровать. Финик подошёл, ткнулся мордой в колено. Подумала: а вдруг Стас прав? Вдруг я просто удобная? Квартира, еда, тепло - и ничего взамен, кроме «Ларочка, ну ты же понимаешь».
Но ведь человек. Мать больная. Не выгонишь же.
Ночью, когда Глеб думал, что я сплю, он вышел в коридор. Я слышала, как он шепчет Диане Васильевне:
– Потерпи, мам. Скоро тут всё будет по-нашему.
В свой выходной Глеб взялся за кладовку. Я пришла с работы, переоделась, заглянула и не узнала. Мои коробки исчезли - школьные тетрадки Стаса, письма, которые он писал из лагеря корявым детским почерком, с ошибками и рисунками на полях, и фотографии, старые, ещё плёночные, где Стас маленький, с выбитым передним зубом, в панамке на даче.
Вместо них на полках лежали вещи Дианы Васильевны: стопки постельного белья, перевязанного бечёвкой, банки с вареньем, клетчатый чемодан. К стене были прислонены две иконки, а внизу стояли её зимние сапоги, тяжёлые, на меху, с засохшей глиной на подошвах.
– Глеб, - я говорила тихо, но левый глаз дёргался, и я это чувствовала. - Где мои коробки?
– Ларочка, ну ты же понимаешь, - он привалился к косяку, щурился. - Маме нужно место. А там были какие-то старые бумажки, я отнёс на помойку. Там же ничего ценного...
Бумажки. Письма Стаса он назвал бумажками. Фотографии, тетрадки, в которых сын рисовал мне сердечки на последней странице, - всё это для Глеба оказалось бумажками.
Я вышла из кладовки, прошла на кухню, включила чайник. Руки делали привычное, а я смотрела на стенку и не могла вспомнить, зачем включила воду.
Потом я увидела куртку Глеба на вешалке. Он забыл её - ушёл в другой. Я не собиралась ничего искать. Просто хотела повесить ровнее, потому что она съехала и тянула крючок. Из кармана выпал сложенный листок.
Квитанция за оплату комнаты - с адресом, суммой, печатью, свежая, за этот месяц.
У Глеба была оплаченная комната, которую он не сдал. Платил за неё исправно, каждый месяц, пока жил у меня, пока ел мою еду, спал в моей постели и объяснял, что денег нет, потому что «мамины лекарства».
Я положила квитанцию на стол и пошла в комнату Дианы Васильевны - сказать, что чайник вскипел. Дверь была прикрыта, но не закрыта. Я услышала голос - чистый, звонкий, без единого покашливания.
– Нет, Клавочка, ну конечно! - Диана Васильевна смеялась в телефон. - Квартира нормальная, хозяйка тихая, кормит. Глебушка молодец, устроил. А кашляю я при ней, при ней, конечно. Ну а как иначе - жалеть же должна!
Я стояла за дверью, дышала ровно, смотрела на свои руки: пальцы были спокойные, ни дрожи. Та мысль, которая мелькала на балконе, которую я гнала после Стасова звонка, вернулась и встала прочно, окончательно.
Достала из шкафа пакеты, большие, синие, с ручками. Открыла шкаф Глеба, сложила его рубашки, штаны, свитера. Сняла халат с двери ванной, бритву смахнула с полки, одеколон завернула в полотенце. Тапки и сандалии - те самые, на носки - бросила сверху. Вещи Дианы Васильевны уложила отдельно: бельё, банки с вареньем, сапоги с глиной. Всё складывала плотно, аккуратно, как складывала бельё после стирки, - привычка, от которой не избавишься.
Позвонила мастеру по замкам. Объяснила коротко: нужно поменять, да, сегодня, да, оплачу. Мастер приехал через час, управился за двадцать минут. Новый ключ - один - лёг мне в карман.
Пакеты я выставила у двери. На верхний положила записку. Написала ровным почерком, без спешки: «Комната оплачена - я видела квитанцию. Здоровья Диане Васильевне, голос у неё прекрасный».
Диана Васильевна вышла из комнаты, увидела пакеты. Покашляла по привычке - кхе-кхе. Посмотрела на меня. Я молчала.
– Ты что... нас выгоняешь? - она перестала кашлять. Голос был ровный, крепкий, без всякой болезни.
– У Глеба есть комната, - сказала я. - Вызову такси, если нужно.
Диана Васильевна посмотрела на записку, прочитала. Лицо пошло красными пятнами. Она попыталась что-то сказать, но только всхлипнула, подхватила свой пуховик и вышла, не попрощавшись.
Глеб пришёл вечером. Ключ не подошёл. Он звонил в дверь, стучал - спокойно сначала, потом чаще.
– Ларочка! Ларочка, открой! Ну ты же понимаешь...
Я сидела на кухне. Финик лежал на столе и щурился - почти как Глеб, только честнее. Я не открыла.
К первому снегу квартира стала прежней - тихой, моей. В кладовке снова стояли коробки - пустые: письма Стаса и фотографии не вернуть, это Глеб выбросил навсегда. Но Стас приехал из Калуги, помог переклеить обои в коридоре, привёз новые фотографии - цифровые, напечатанные на хорошей бумаге, в простой рамке.
Глеб с матерью живут в съёмной комнате. Встретила его как-то возле магазина: шёл в сандалиях на носки, даже по холоду. Щурился. Прошёл мимо, не поздоровался. Диана Васильевна, говорят, кашляет по-прежнему, но уже не ради жалости, а просто так, по привычке.
Я завела собаку - мелкую, лохматую, из приюта. Финик поначалу дулся, потом привык, теперь спят на одном кресле. По воскресеньям звоню Стасу, он спрашивает: «Мам, ну как ты?» - и я говорю: «Хорошо, сынок. Правда хорошо».
Иногда думаю: может, надо было поговорить? Объяснить, дать шанс? Мать-то его - пожилой человек, зима на дворе, комната съёмная... Но потом вспоминаю «бумажки», квитанцию и чистый голос Дианы Васильевны в телефон - «кашляю я при ней, при ней, конечно» - и понимаю, что нет.
А вы бы впустили обратно - или замок сменили?