— Жень, ты чего молчишь? Опять в себе? — Миша стоял на пороге их коммуналки, сжимая в руках бутылку. Не пустую. Еще нет.
— Я думаю, — она даже не повернулась к нему. Смотрела в окно, туда, где за грязными стеклами мелькали силуэты спешащих по своим делам людей. Таких же потерянных, как она сама.
— О чем думать-то? У нас премьера через неделю! Хватит рефлексировать, выдыхай!
— О том, как ты вчера табуреткой в стену запустил, — спокойно ответила Женя. — В трех сантиметрах от моей головы.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. А потом он сделал то, что делал всегда — засмеялся. Громко, по-мальчишески, и эта его манера прощать себе всё мгновенно, не раздумывая, выводила её из себя сильнее, чем любой скандал.
— Ну не попал же! — развел руками Ефремов. — Ты жива, я жив. Что еще надо?
Евгения Добровольская усмехнулась. Ей было двадцать семь. Позади — первый развод, впереди — второй, четверо детей от четверых мужчин и диагноз, который никто не сможет отменить. Она еще не знала, что вся её жизнь — это бег по краю. Что каждый её выбор будет стоить ей нервов, денег, здоровья. И что в конце концов эта гонка ее убьет.
Но в тот момент она просто отвернулась к окну и прошептала то, что не сказала вслух: «Я уже мертва. Просто еще дышу».
Часть первая. Девочка, которую не забирали из сада
Она родилась 26 декабря 1964 года. Самое поганое время для празднования дня рождения — через день после того, как вся страна наелась оливье, и за два дня до того, как взрослые начинали опохмеляться. Никому не до тебя. Так было всегда.
Мать, Галина Витальевна, занимала пост заместителя министра химической промышленности СССР. Отец, Владимир Ильич, командовал цехом на режимном предприятии — так называемом «почтовом ящике». Машина «Волга» у подъезда, приличная квартира в центре, никаких проблем с деньгами. Это если смотреть со стороны.
А если изнутри — вечно голодный холодильник? Нет. Вечно холодный дом.
Родители пропадали на работе с утра до ночи. Маленькую Женю частенько забывали забрать из детского сада, и воспитательница, вздыхая, вела ребенка домой сама. Летом — пионерский лагерь на весь сезон, зимой — продленка. Дача, куда приезжали строить и копать. Никаких «семейных вечеров у камина», никаких теплых разговоров за ужином.
Позже, уже взрослой, она проговорится:
«Мою мать бесило во мне все: внешность, одежда, манера разговора. Как только я появлялась, она уходила. Да, она не была мне другом. Наверное, потому, что, в общем, ничего обо мне не знала. Но я ее любила, жалела, не хотела доставлять неприятности, но все равно огорчала. И когда ее не стало, у меня появилось чувство, что я осиротела».
Одна. Она всегда была одна.
В детстве читала запоем, пока мать её одергивала: «Иди на улицу, погуляй!». Она не хотела. Ей некуда было идти. Театральная студия на Красной Пресне стала спасением. Там, под руководством Вячеслава Спесивцева, можно было быть кем угодно. Там не требовали быть «удобной».
В 14 лет она сыграла Джульетту. В возрасте Джульетты. Позже она скажет: «Это было чудесно». Ей не надо было ничего изображать — она просто кричала ту же боль, которую чувствовала сама. Джульетта — про преданность тем, кто тебя отвергает. Про любовь, которая не находит отклика. Она знала это с пеленок.
В 16 лет произошло то, что могло бы стать судьбой.
Часть вторая. Забор «Мосфильма» и падение в грязь
1983 год. Павел Чухрай отчаялся найти актрису на роль в «Клетке для канареек». Сроки горели, плановое хозяйство не терпело, и тут помощник режиссера бросает: «Там еще одна девочка есть. Может, попробуем?».
В комнату вошла худенькая, похожая на подростка девчонка. На вид 12 лет — хотя паспорт выдавал 17. Она заявила, что прочитала объявление, но пропуска на студию у нее не было. А потом добавила, что перелезла через забор.
Сейчас эта история звучит как легенда. Хотя, зная характер Добровольской, можно в нее поверить. Она не умела ждать и не умела просить. Она просто брала. Или перелезала.
Чухрай потом вспоминал: «С Женей был просто счастливый случай. Нам просто повезло».
Картина вышла на экраны — и 17-летнюю дебютантку заметили. Ее партнершей стала сама Алиса Фрейндлих. Для первого раза — неплохо. Но Добровольская смотрела на Фрейндлих не как на звезду. Она изучала технику. «Фрейндлих стояла, стояла, а потом, после команды «Мотор!», у нее мгновенно появлялись слезы в глазах, и она уже была полностью в образе». Это был мастер-класс, который Женя запомнила навсегда.
Но дорога в профессию оказалась ухабистой.
Первый тур в ГИТИС. Комиссия, которой она не понравилась. Какие-то «ничьи тетки-экзаменаторши», которых она потом люто ненавидела. Они сказали ей: «У вас вот этого не хватает, того не достает». Женя, не привыкшая проглатывать обиды, резанула: «А сами-то вы, вообще, кто?!».
Естественно, ей поставили жирный крест. Нахамила мэтрам — иди вон.
Но Добровольская не умела сдаваться. Она устроилась уборщицей в Театр Моссовета. Говорят, она и тогда скрывала свою профессию от знакомых, стыдясь, что дочь высокопоставленного чиновника ползает с тряпкой. Но она искала своё. А на следующий год она все-таки поступила — на курс Людмилы Касаткиной и Сергея Колосова.
И вот тут началось самое интересное.
Часть третья. Война с Касаткиной
Касаткина была фигурой. Звезда советского кино, жена режиссера Колосова. И дама со странностями. Позже Добровольская рассказывала, как мастер при всех заявляла: «У Добровольской толстая задница, и она всё равно продолжает ходить в этих мерзких штанах». Женя отвечала спокойно: «У меня нет других штанов».
Но самым серьезным камнем преткновения стало кино. Студентам категорически запрещалось сниматься в фильмах. Касаткина считала, что на первом месте — театр, учеба, Станиславский, а не продажные съемки на «Мосфильме». Добровольская плевать хотела на запреты. Она уезжала на площадку, не спрашивая разрешения. Кто-то доносил, и её отчисляли.
Это была система. Ежегодно Женю выгоняли, она писала письма с просьбой вернуть, и каждый раз её принимали обратно. Касаткина злилась, говорила: «Ничего из тебя не получится». А Добровольская лишь пожимала плечами: «Хорошо, хорошо, не получится», — и продолжала делать по-своему.
Этот дурной характер, который никто не мог сломать, позже станет её проклятием. И её пропуском в «большую жизнь».
Часть четвертая. «Год за три шел»
В 1987 году она окончила институт, отыграла пару сезонов во МХАТе имени Горького, а потом пришла к Олегу Ефремову. Собственно, к отцу того самого Миши.
Олег Николаевич сразу ввел её на роль Нины Заречной в «Чайке». А потом предложили сыграть в спектакле «Тень» по сказке Шварца. И там она встретила его. Михаила Ефремова. Талантливого, нервного, бешеного. Сына того самого Ефремова.
Позже, когда её спросят, почему она согласилась на этот брак, Добровольская ответит просто: «Я сама подошла к нему и предложилась». Как когда-то в 17 лет предложилась Вячеславу Баранову, первому мужу, в ЗАГС: «Давай поженимся». Никакого букета, никакого романтического бреда. Женя была слишком прагматичной, чтобы ждать принца на белом коне. Она сама становилась этим конем.
Баранов был первым. Тихим, спокойным, надежным. Родила от него Степана — старшего сына. Через три года ушла. Они были слишком разными. «Быт заел», — скажет она позже. Но правда в другом: ей было скучно.
А вот с Ефремовым скучно не было никогда.
Коммуналка, где они ютились. Его знаменитые «выяснения отношений», которые заканчивались полетами табуреток. Примирение на разбитой кровати. Полное отсутствие быта — и полное присутствие безумной, всепоглощающей страсти.
«С Ефремовым жить невозможно», — признавалась она. «Если двоим вместе тяжело, плохо — нужно разводиться. Я расставания не боюсь». Это не было кокетством. Это было констатацией факта.
Они были словно два урагана, столкнувшиеся в одной комнате. Он мог швырнуть в нее табуреткой — она уворачивалась и отвечала тем же. Однажды оба попали в больницу. Но при этом любили друг друга бешеной, нездоровой любовью.
В 1991 году родился Николай — второй сын, средний. Ефремов сначала не хотел ребенка и даже ушел, узнав о беременности. Потом вернулся. Но идиллия не наступила.
Отношения с Михаилом Ефремовым стали для нее самым ярким и самым разрушительным периодом в жизни. Год за три шел.
Часть пятая. «Я жила в машине»
Расставание с Ефремовым оказалось тяжелым. Но не потому, что она его любила. А потому, что делить было нечего.
Они развелись, когда Коле было четыре. Старший к тому моменту уже пошел в школу. И Добровольская осталась с двумя пацанами без алиментов, без нормального жилья, без надежды.
В середине девяностых она существовала на грани фола. Зарплаты в театре не хватало. Кино не звали. Чтобы прокормить детей, она соглашалась на любую работу — играла в антрепризах, мыла полы в чужих квартирах, брала микрозаймы.
Однажды её спросили: «Жень, а где ты вообще жила после развода?». Она усмехнулась и ответила: «В машине. Сплю в машине, там же переодеваюсь утром, потом еду в театр. Детей на неделю бросила на бабушку, забираю на выходные, спим в машине».
Это не было метафорой. Это было правдой.
Многие подумают: «Зачем же она рожала, если такая бедная?». Но Добровольская не была дурой. Она была актрисой. А актрисы не планируют детей — они проживают жизнь. И каждый ребенок был отпечатком любви. Или того, что они принимали за любовь.
Часть шестая. Мужчина, который пришел последним
Потом был Ян. От Ярослава Бойко, который на тот момент был женат. Скандал, беременность, одиночество. Женя не стала скрывать сына, не стала отказываться. Родила и воспитывала сама. Несмотря на то, что Бойко не планировал с ней жить.
Ян взял фамилию матери — Добровольский. Вырос, поступил на актерский факультет. Он младший из мальчиков — ему под тридцать. Но и он успел стать взрослым, пока мать снималась и играла в театре.
И тут появился Дмитрий Мананников.
Оператор, моложе её на десять лет. Не звезда, не ловелас, без дурацких закидонов. Тихий, заботливый. В 2005 году они сыграли свадьбу. Женя, уже народившая троих сыновей от трех разных мужчин, решилась: «Рожаю. Девочку».
Анастасия родилась в 2009 году. Светлая, с мамиными глазами. Стала для Жени смыслом жизни. «Я не хочу больше, чтобы они ощущали себя брошенными», — скажет Добровольская про детей. Но сама признавалась, что младших — Яна и Настю — уже растила иначе. Не пропадала в съемках сутками. Не отдавала на пятидневку в интернат. Делала всё, чтобы они чувствовали тепло.
Но и этот брак треснул. В 2022 году Добровольская развелась с Мананниковым. Причина? Несовместимость. Два слишком гордых человека в одной лодке.
Часть седьмая. Болезнь, которую не лечили
Первые боли появились весной 2023 года. Живот. Тянущее, неприятное чувство. Женя, как заядлая актриса, отмахнулась: «Гастрит». Купила обезболивающее, выпила и пошла на репетицию.
В театре уже перешептывались: «Добровольская похудела. Так похудела, что кости торчат. Что с ней?» Она скрывала.
К осени состояние ухудшилось. Слабость, головокружения, тошнота. Резкая потеря веса. Под кожей прощупывались странные уплотнения. Наконец, в конце 2023 года она согласилась на госпитализацию. И услышала приговор: агрессивная форма рака желудка с метастазами. Внутрикожными. И в мозг.
Шок. Только что она играла в «Космосе» — получила «Звезду Театрала» за лучшую женскую роль. Только что смеялась с детьми. Только что строила планы на съемки в новом фильме Бондарчука. И вдруг — это.
Начался 2024 год. Химиотерапия. Сеансы. Один за другим. Прогресса — ноль. Ей стало хуже. Открылось желудочное кровотечение. Её возили в клиники, кололи препараты, надеялись на чудо. В конце ноября — курс клеточной иммунотерапии. Надежда теплилась: «Может быть, отпустит?». Но в декабре динамика снова стала отрицательной.
26 декабря 2024 года она отпраздновала 60-летие. Лежа в кровати. Рядом — дети. И муж, от которого уже разведена, но который не ушел. Мананников остался. Ухаживал, сидел в больнице, возил в хоспис. Он выбрал быть рядом. Потому что, несмотря на развод, она всегда была для него главной женщиной.
Часть восьмая. Тишина
10 января 2025 года в 10 вечера сердце Евгении Добровольской остановилось. Смерть наступила в хосписе. Врачи констатировали остановку сердца на фоне прогрессирующей онкологии. Больше бороться было нечем.
Она ушла так же, как жила — тихо, никому ничего не объясняя, не устраивая пафосных прощаний.
14 января прощание прошло на сцене МХТ имени Чехова — там, где она сыграла сотни ролей. Пришли сотни людей. Дети стояли у гроба, не веря своим глазам. Среднего сына Николая пришлось успокаивать Игорю Золотовицкому — парень рыдал так, что не мог стоять на ногах.
Старший Степан прилетел из Лондона. Ян и 15-летняя Настя держались, сжимая челюсти. Похоронили её на Троекуровском кладбище. Рядом — ни Ефремова, ни Баранова, ни Бойко. Только дети и бывший муж, который не перестал её любить.
Эпилог. «Если вы думаете, что я уйду из этого проекта, я не уйду»
Она оставила после себя 130 ролей. Но главное — не число. Главное — каждая секунда на экране, где она не играла, а жила. Её любили не за красоту (хотя она была красива своей неправильной, настоящей красотой). Её любили за правду. За ту боль, которую она не боялась показывать.
«Сойти с ума очень просто, а держать себя в руках — это большой труд», — говорила она. Она держалась до конца. Даже когда химия сжигала её изнутри. Даже когда врачи разводили руками. Даже когда казалось, что осталось три дня.
Она была странной. Неудобной. Адски сложной. Она бросала вызов режиссерам, отказывалась от денег, если ей что-то не нравилось. Её характер определяли фразой: «Все говорят "плохой характер". Просто он у меня есть».
И да, у неё был плохой характер. Но она была настоящей. В мире, где все хотят казаться, она просто была. Женщиной. Матерью. Актрисой. Человеком, который, несмотря ни на что, умирал улыбаясь. И просил прощения у своих детей за то, что оставляет их слишком рано.
Она хотела в Исландию. В Мачу-Пикчу. На Аляску. Не успела. Но она успела главное — остаться в наших сердцах навсегда.
Вы знали, что Добровольская жила в машине с двумя детьми? А что её выгоняли из ГИТИСа каждый год? Делитесь в комментариях самыми яркими воспоминаниями об этой великой актрисе!
Не забывайте ставить лайки и подписываться на канал. Впереди — новые истории о тех, кто делал наше кино великим, даже когда мир рушился вокруг.