Тиканье настенных часов в стеклянной будке отмеряло ровные, сухие интервалы. Виктор сидел перед стеной мониторов, поправляя воротник форменной куртки. Ткань жёстко холодила шею, но он давно перестал обращать внимание на неудобство. После закрытия цехов местного завода эта должность стала единственным островком стабильности. Сорок тысяч рублей на карту, чёткий график, инструкции, расписанные по минутам. Его спокойствие строилось на железной логике: камера видит всё, журнал фиксирует, регламент охраняет. Тревожные сигналы, которые иногда царапали подсознание, он привык списывать на усталость и сквозняки. Разум должен побеждать интуицию. Так его учили в цехе. Так он жил теперь.
Ровно в полночь механический щелчок прервал монотонный гул вентиляторов под потолком. Виктор переключил джойстик на второй канал. Картина в главном зале сместилась. Три пластиковые фигуры у входной группы, выставленные в витрину ещё днём, теперь стояли на полметра ближе к камере. Он усмехнулся, списав на ошибку позиционирования или вибрацию грузовиков за стеной, и нажал кнопку перемотки на пульте. Десять минут назад. Экран моргнул, цифровая плёнка поплыла назад. Чёрное пальто на центральной кукле медленно, рывками, повернулось к объективу. На линзе, прямо перед кадром, остался жирный, маслянистый мазок, размывающий изображение, будто по стеклу провели грязной тряпкой изнутри. Виктор замер. Дыхание спёрло в груди. Сухой, щёлкающий звук раздался прямо за стеклянной стеной будки, в тёмном пролёте между рядами высоких шкафов-купе. Словно суставы кого-то негнущегося провернулись в сухую, с треском ломающейся древесины.
Он резко обернулся. В зале никого. Лишь длинные коридоры диванов, обёрнутых в шуршащий полиэтилен, тянулись к дальней стене, образуя узкий тоннель. Воздух стоял спёртый, тяжёлый, пах древесной пылью, старой химической пропиткой и чем-то сладковатым, похожим на прелый войлок. Виктор встал, потянулся к основному рубильнику на стене. Тумблер щёлкнул. Плафоны под потолком вспыхнули холодным светом, но через секунду потухли один за другим, оставляя после себя лишь слабую, дрожащую нить угара и щелчки остывающего металла. В будке погас свет, погрузив пространство в густую, ватную тьму. Он включил фонарь на поясе. Луч выхватил пыльные облака, кружащиеся в воздухе, похожие на взвесь снега в лунном свете.
Виктор шагнул к ближайшему подиуму, чтобы проверить контакты. Луч скользнул по глянцевой поверхности фигур. На пластике лежал тонкий, инеевый налёт. Он провёл тыльной стороной ладони по рукаву куклы. Холод прожёг кожу до костей, мгновенно вызывая озноб, хотя под потолком гудели включённые радиаторы, от которых в обычные дни исходило сухое жаркое дыхание. С соседних возвышений послышался тяжёлый, глухой стук. Подошвы фигур касались бетонной стяжки. Шаг за шагом. Тяжёлые, неровные, лишённые пружинящей походки живого человека. Острая кромка пластика скребла по свежему лаку, оставляя на полу длинные, белые царапины, похожие на следы когтей. Виктор медленно отступил. Затылок покрылся липким потом, воротник куртки прилип к шее. Он развернулся, толкнул дверь будки, проскользнул внутрь и щёлкнул замком. Металлический язычок вошёл в паз с тяжёлым лязгом. Он дёрнул выключатель громкой связи. Динамик под потолком лишь просвистел пустым ветром, а затем в нём зазвучал ритмичный, глухой стук. Пластиковые фаланги бились о толстое стекло. Тук. Тук. Тук. Без пауз. Без жалости.
Четыре тёмных силуэта обступили стеклянную коробку. Они наваливались на стены. Ладони без сгибов, тяжёлые и плоские, впечатывались в раму. На стекле поползли белые паутины трещин, разрастаясь от каждого удара. Звук нарастал, превращаясь в нарастающий скрежет, от которого вибрировали зубы. Виктор не думал о бегстве. Он привык действовать по инструкции, но сейчас инструкция кончилась. Логика рухнула вместе с рубильником. Он нагнулся под стол, выудил тяжёлую стальную монтировку с загнутым концом. Металл был ледяным, гладким от постоянного использования. Подполз к двери, открутил нижнюю защёлку на раме, упираясь ботинками в бетон. Взмах. Плечо ударилось о дерево и металл. Дверь вылетела из петель, грохнувшись наружу, поднимая облако сухой пыли.
Воздух в зале обжёг лёгкие морозом. Виктор шагнул вперёд, целясь в центральную фигуру. Монтировка свистнула. Первый удар пришёлся в пластиковую шею. Грохот разнёсся под потолком, эхом отразившись от стеклянных витрин. Второй удар, в тот же изгиб, с полной отдачей в запястье. Пластик треснул, раскололся на крупные, острые осколки. Никакой жидкости не вытекло. Никаких проводов не упало. Из разлома высыпалась сухая, серая гипсовая крошка, пересыпанная ржавой пылью, пахнущая старой штукатуркой. Внутри лежал погнутый стальной стержень каркаса, сломанный у самого основания, с наплывами сварки. Виктор выдохнул, отводя монтировку в сторону. Руки дрожали, пальцы не разжимались от рукояти. Он прислонился спиной к холодному стеклу будки, закрывая глаза. Грудь тяжело поднималась, вдыхая морозную пыль.
Утреннее солнце пробилось через высокие витражные окна, падая на пол длинными, пыльными полосами. Свет выхватил разбросанные куски белого пластика, помятые рамы и глубокие, волочащиеся следы на бетоне. Остальные куклы лежали неподвижно. Они завалились в неестественных позах, словно товар, сброшенный с подиумов во время спешной инвентаризации. Ни скрипа. Ни шороха. Лишь тихий, ровный гул остывающих батарей и редкий стук капель конденсата по полу.
К восьми часам подъехали служебные машины. Менеджеры в строгих пальто переписывали ущерб, вызывая участкового для протокола. Виктор стоял у выхода, глядя на белый лист заявления об увольнении. Ручка в пальцах скользила по бумаге, оставляя ровную синюю линию. Он повесил пластиковый пропуск на ржавый крючок у двери. Повернулся, толкнул калитку. Тяжёлая металлическая створка хлопнула на ветру, отсекая запах химии и опилок. Виктор зашагал по грунтовой дороге к остановке. Подошвы ботинок шуршали по мёрзлому гравию. Впереди уже виднелся силуэт подъезжающей маршрутки, выдыхающей густой дым в холодный воздух. Он достал из кармана пачку папирос, достал одну, поднёс к губам, но не закурил. Просто пошёл дальше, вглядываясь в серую дорогу, оставляя за спиной хлопающую калитку и тишину пустого зала.