9 сентября 1936 года. В Нюрнберге идет восьмой съезд НСДАП — нарочито театрализованное действо. С трибуны министр внутренних дел Баварии Адольф Вагнер зачитывает послание Гитлера. Суть сводится к одному: Германия переходит на новый четырехлетний план развития. Казалось бы, исторический момент, старт тотальной перестройки всей жизни государства. Имя человека, который будет обладать диктаторскими полномочиями для осуществления этого плана, уже известно в кулуарах. Это Герман Геринг.
Но если вы посмотрите на список ораторов того семидневного марафона, вы испытаете легкое недоумение. Гитлер, Гесс, Геббельс, Розенберг, Лей, Штрейхер — они говорят с утра до ночи. Фельдмаршала авиации в этом списке нет. Человек, которому поручено перековать экономику страны в военную машину, оказался лишен права голоса на главном партийном празднике.
Причина была банальна, но весьма характерна для террариума нацистской элиты: партийные бюрократы не считали Геринга «своим». Он был национальным героем, человеком действия, баловнем судьбы, морфинистом, ценителем краденого искусства, но никак не ортодоксальным теоретиком национал-социализма. Партийный аппарат его откровенно недолюбливал. Рудольф Гесс на дух не переносил фельдмаршала. Доходило до того, что на осенних заседаниях 1936 года к Герингу приставляли некоего Вильгельма Кепплера — по сути, комиссара от партии, соглядатая, чьей задачей было успокоить старых нацистов. Советский полпред в Германии Яков Суриц в секретной депеше Максиму Литвинову в октябре того же года тонко подметил эту странность: Геринга приходилось словно защищать перед своими же, рекомендовать его, искусственно создавать ему авторитет.
Гитлер прекрасно понимал эти расклады. Более того, он сам их конструировал. Излюбленный метод управления фюрера — создание дублирующих, конфликтующих ведомств. Назначая Геринга ответственным за четырехлетний план, Гитлер сознательно перегружал его десятком других должностей. Амбициозный маршал должен был тонуть в текучке, чтобы не превратиться в опасного политического конкурента. И самое главное — на первых порах Гитлер сохранил в кресле министра экономики Ялмара Шахта. Того самого человека, который, собственно, и вытащил Германию из финансовой пропасти.
Шахт был полной противоположностью Герингу. Гениальный финансист, прагматик до мозга костей, архитектор первого четырехлетнего плана образца весны 1933 года. Тогда главной задачей было спасение страны от безработицы. Шахт запустил грандиозную программу общественных работ, но главное — он создал МЕФО.
«Металлургическое исследовательское общество» (Metallurgische Forschungsgesellschaft) было пустышкой, фантомом с уставным капиталом всего в один миллион марок. Однако от имени этой конторы государство выписало векселей на астрономическую сумму в 12 миллиардов. Шахт блестяще сыграл на том, что Джон Мейнард Кейнс называл психологическим восприятием ликвидности: если все верят, что государство платёжеспособно, оно платёжеспособно. Государство дало устные гарантии рейхсбанку погасить эти бумаги через четыре-пять лет. Никто, конечно, ничего не погасил. Но авторитет власти, жесточайший контроль и вера бизнеса в то, что бумаги обеспечены реальной силой, сотворили чудо. Финансовая система не рухнула. Безработица исчезла.
Но к 1934 году идиллия между прагматичным банкиром и одержимым идеологией фюрером дала трещину. Суть конфликта сводилась к одному слову: автаркия.
Гитлер мечтал о замкнутой, самодостаточной экономике. Он искренне верил, что эпоха глобальной торговли для Европы закончена. Производственные затраты в Германии высоки, конкурировать на мировых рынках сложно. Значит, нужно производить всё самим, какими бы абсурдными ни были издержки. Нет нефти? Будем гнать бензин из угля. Нет каучука? Построим заводы по производству синтетического волокна и резины. И плевать, что эрзац-продукты обходятся в разы дороже натурального импорта. В голове Гитлера экономика подчинялась не законам спроса и предложения, а воле. Недостаток ресурсов он планировал компенсировать просто — захватом «жизненного пространства» на Востоке.
Шахт смотрел на эти фантазии с растущим ужасом. Как экономист он понимал, что автаркия для Германии невозможна. Страна задыхалась без валюты. Экспорт падал. В 1934 году Шахт попытался спасти ситуацию своим «Новым планом». Идея заключалась в том, чтобы перенести центр тяжести внешней торговли на континентальную Европу — Польшу, Венгрию, Румынию, а также Турцию и СССР. Работать по бартеру, через клиринговые соглашения, выкачивая сырье в обмен на промышленные товары.
Здесь в историю вмешался еще один персонаж — министр хозяйства Альфред Гугенберг. Летом 1933 года на международной экономической конференции в Лондоне этот деятель, желая найти союзников в лице Великобритании и США, открыто заявил, что Германия под руководством Гитлера готова спасти Запад от большевизма, если ей дадут колонии в Африке и позволят расширить пространство на Востоке. СССР мгновенно принял это к сведению. Разразился грандиозный дипломатический скандал. Болтливый Гугенберг лишился поста, а торговые отношения с Советами развивались со скрипом. Шахту удалось выстроить схемы с Балканами, но этого было катастрофически мало для той военной машины, которую требовал создать фюрер.
Доля военных расходов стремительно росла, государственный долг пух на глазах. Успешная борьба с безработицей сыграла злую шутку: у населения появились деньги, спрос на товары широкого потребления взлетел, но заводам было приказано лить сталь для пушек, а не штамповать кастрюли.
Шахт начал откровенно саботировать процесс. Сначала он урезал аппетиты партийных бонз. Когда ведомство Геббельса запросило более 200 миллионов марок на зарубежную пропаганду, Шахт встал стеной. Но главным полем битвы стал еврейский вопрос.
Шахт не был гуманистом. В 1933 году, прекрасно понимая политическую конъюнктуру, он спокойно отвернулся от своих бывших друзей-евреев. Сталкиваясь в берлинском театре с женой своего бывшего начальника Гутмана, в банке которого он когда-то начинал карьеру, министр экономики делал вид, что они незнакомы. Антисемитизм толпы он воспринимал как неприятный, но полезный политический инструмент.
Однако к 1935 году погромы и бойкоты начали бить по цифрам в бюджете. Разорение еврейских предпринимателей рушило деловые связи, приводило к бегству капитала и падению налоговых сборов. Летом 1934 года Шахт прямо спросил Гитлера, как быть с теми евреями, чья работа полезна рейху. Фюрер милостиво разрешил их не трогать. Но маховик репрессий уже крутился сам по себе.
В августе 1935 года Шахт произносит знаменитую речь в Кенигсберге, где открыто осуждает бессмысленное насилие на улицах. Министерство пропаганды немедленно блокирует распространение текста. Шахт пытается давить на местные власти, объясняя, что только правительство имеет право решать, кого и как лишать собственности. В ответ партийная машина начинает копать под самого министра. Глава РСХА Рейнхард Гейдрих вспоминает, что Шахт — масон высокого градуса. А масонов в Третьем рейхе уже начали активно зачищать. Шахт чувствует, как кольцо сжимается. В беседах с американским послом он осторожно зондирует почву на предмет возможной эмиграции.
В нацистской верхушке не было единства в том, как именно уничтожать евреев. Геббельс и Штрейхер требовали публичных унижений и кровавых шоу для толпы. Гиммлер и Гейдрих методично готовили полицейский аппарат для выдавливания, а затем и физического уничтожения. Геринг же смотрел на евреев исключительно как на дойную корову. И именно этот подход осенью 1936 года оказался ближе всего Гитлеру, которому срочно нужны были деньги на армию.
Фюреру надоел пессимизм Шахта. В августе 1936 года Гитлер пишет секретный меморандум. Суть его предельно конкретна: через четыре года немецкая армия должна быть готова к войне, экономика должна быть готова к войне. Никаких дискуссий.
На сцену выходит Герман Геринг в роли уполномоченного по четырехлетнему плану. Зарубежные дипломаты впадают в панику — всем очевидно, что это не план развития, это план мобилизации. Лондон воспринял появление плана как «катастрофу» — это слово использовал Фриц Гессе, немецкий дипломат, хорошо знавший настроения британского истеблишмента.
Шахт пытается взывать к разуму. Он приносит графики, таблицы, сводки по золотовалютным резервам. Он доказывает, что форсированное вооружение обанкротит страну. Геринг в ответ небрежно отмахивается. Экономические законы? Для рейхсмаршала их не существовало. «Капитал должен служить экономике, а торговля — народу», — заявлял он на совещаниях. Когда на одной из встреч Шахт в очередной раз попытался указать на математические нестыковки в планах производства, Геринг с размаху ударил кулаком по столу и заорал: «Если фюрер скажет, что дважды два — пять, значит, будет пять!»
В 1937 году Гитлер наконец признает на секретном совещании, что тотальная автаркия недостижима. Но делает из этого вывод, прямо противоположный шахтовскому. Раз сырья нет, а купить его не на что, значит, жизненное пространство нужно забирать силой. В ноябре того же года Шахт уходит со всех ключевых постов, оставляя за собой лишь ничего не значащую должность министра без портфеля и формальное кресло в рейхсбанке. Влиять на процессы он больше не может. Министр сельского хозяйства Дарре, также пытавшийся спорить с дисбалансом в пользу тяжелой индустрии, тоже вскоре вылетит из своего кресла.
Эпоха 1937-1938 годов — это звездный час Геринга. Важнейшие заводы объединяются в гигантский государственный концерн «Герман Геринг». Ликвидация еврейской собственности ставится на конвейер. Запрет на поставки сырья, принудительная «аризация» (политика перевода собственности евреев в руки государства и немецких промышленно-финансовых кругов), уголовная ответственность для немцев, помогающих евреям прятать активы.
Кульминация наступает в ноябре 1938 года. Покушение в Париже на дипломата фон Рата дает повод для «Хрустальной ночи». 12 ноября Геринг собирает в министерстве авиации экстренное совещание. За столом сидят Геббельс, Функ (новый министр экономики), Гейдрих, Далюге. Геббельс предлагает заставить евреев своими руками разбирать руины сожженных синагог. Гейдрих сухо настаивает на гетто и принудительной высылке. Геринг, председательствующий на этой сходке, морщится от бюрократических сложностей: «Выслали одну партию в Чехию, а они их в Венгрию перекинули, оттуда опять к нам. Бардак». Геринга интересуют только деньги. Итогом совещания становится беспрецедентный государственный рэкет — на еврейскую общину налагается контрибуция в один миллиард марок за ущерб, который им же и нанесли штурмовики.
Но парадокс власти заключается в том, что достигнув абсолютной вершины, она начинает ускользать сквозь пальцы. К началу 1939 года Геринг, перегруженный наградами, титулами и наворованным искусством, фактически бросает рутинное управление экономикой. Всю черновую работу тянет на себе Вальтер Функ, которому достаточно просто приносить бумаги на подпись между охотами рейхсмаршала. Звезда Гейдриха и Гиммлера в аппарате подавления поднимается все выше, оттесняя толстеющего героя авиации на задний план.
Германская экономика, проигнорировав законы математики, разогналась до околосветовых скоростей. Конвейеры выплевывали танки, долги списывались в счет будущих завоеваний, производство заменителей жрало бюджет, но давало видимость независимости. Четырехлетний план выполнил свою задачу. Военная машина была готова сорваться с цепи.
А дальше произошло то, что не вписывается ни в одну стройную историческую схему.
Человек, который вышвырнул из правительства лучшего экономиста Европы за нежелание готовиться к войне. Человек, который подчинил всю промышленность рейха единственной цели — вооруженному столкновению. Человек, который обещал, что дважды два будет пять. Этот самый человек летом 1939 года внезапно посмотрел на созданного им же монстра и пришел в неподдельный ужас.
Геринг, в отличие от опьяненных безнаказанностью Гитлера и Риббентропа, вдруг осознал то, о чем годами твердил опальный Шахт. Германия не готова к затяжной мировой войне. Экономика рухнет. Ресурсов не хватит. В последние дни августа Геринг метался, пытаясь через шведского бизнесмена Биргера Далеруса наладить тайный контакт с Лондоном, умоляя остановить вторжение в Польшу, оттянуть время, пойти на попятную.
Но военная машина уже не подчинялась своему создателю. Первого сентября немецкие танки пересекли польскую границу. Третьего сентября уполномоченный по четырехлетнему плану, всесильный диктатор экономики Третьего рейха поднял телефонную трубку. На другом конце провода был министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, главный архитектор надвигающейся катастрофы.
Геринг сразу сорвался на крик:
— Радуйтесь! Вы получили свою войну! (вар. «Ну, теперь у вас есть ваша война!»)
Геринг обвинил Риббентропа в том, что его заверения («Англия блефует и воевать из-за Польши не станет») оказались катастрофической ошибкой.
P.S.
Сцену телефонного разговора (или личной встречи, по разным показаниям) между Германом Герингом и Иоахимом фон Риббентропом подробно описал на допросе в Нюрнберге Эрхард Мильх (генерал-фельдмаршал авиации) и подтвердил Карл Боденшатц (генерал авиации, адъютант Геринга).
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.