Мне не довелось увидеть тот Баку, о котором так часто вспоминает более старшее поколение. Без автомобилей, без спешки, когда трамвай был одним из основных видов транспорта, а Бульвар заканчивался практически сразу за Студенческой аллеей. Но чем больше я слушаю эти истории, тем яснее понимаю: это был один из самых важных периодов формирования Баку. Не столько архитектурного, сколько становления социальной общности бакинцев. И, может быть, чтобы понять нынешний Баку, нужно сначала услышать тот, прежний.
Дом напротив университета
В сороковые годы мы жили на Коммунистической улице, в доме №17 — прямо напротив старого университета. Тогда это здание казалось чем-то почти недосягаемым, символом знаний и другой, более устроенной жизни. А у нас — коммунальная квартира, длинный коридор, где шаги эхом расходились по утрам, и кухня, где всегда кто-то стоял у примуса.
Жили тесно, но не одиноко. Все знали друг друга, знали, кто чем живёт, у кого какие заботы. Иногда делились последним, иногда спорили, но в целом держались вместе — иначе было нельзя.
Война ощущалась не только по сводкам. Она была в темноте города, в заклеенных окнах, в редком свете лампы, в голосах, которые по вечерам становились тише. Если во двор заезжала машина, разговоры обрывались. Никто не говорил вслух, но все понимали — время было непростое.
И всё же даже тогда жизнь не останавливалась. Помню случай, о котором долго говорили в нашем доме. Ночью кого-то увезли, и все до утра не спали. А утром выяснилось — это была женщина, которую повезли рожать. И вдруг вместо тяжёлого молчания появился смех, облегчение.
— «Вот видите, не всё так страшно…» — сказала тогда соседка, наливая чай.
Детство моё прошло в этом странном сочетании тревоги и обыденности. Мы росли, играли, бегали по дворам.
Голод, конечно, был — мы хотели есть всегда. Не иногда — всегда.
В Кишлах разгружали вагоны со жмыхом для скота, и мы, мальчишки, таскали эти тяжёлые брикеты. Они пахли странно — смесью травы и масла, и нам казались почти деликатесом. Мы грызли их прямо на месте, не думая ни о вкусе, ни о последствиях.
В Губернаторском саду росли деревья со стручками. Снаружи — сладкие, внутри — жгучие. Они обжигали рот и горло, но мы всё равно ели. Потому что выбор был прост: либо это, либо ничего.
Позже я узнал, что внутри этих стручков — зёрна одинакового веса. Их использовали как меру, и так появился карат. Но тогда это знание было бы бесполезным. Тогда важнее было просто выжить.
Но даже в этом находили свои маленькие радости. Иногда удавалось достать кусок хлеба чуть больше обычного, иногда — обменять что-то на что-то. У каждого была своя «система выживания», и мы учились этому с ранних лет.
А вечером, несмотря на комендантский час, мы всё равно умудрялись играть. Крепость становилась нашим миром — с тайниками, проходами и секретами. Там не было страха, там было детство.
Время надежд
После войны жизнь постепенно выравнивалась. Не сразу, не резко, но становилось легче дышать. В городе по-прежнему было непросто, но уже появлялось ощущение движения вперёд.
В дворах всё ещё обсуждали новости, делились слухами, вспоминали прошедшие годы. Были и свои «авторитеты», люди, к которым шли за советом или решением. Но и они были частью городского сосуществования, а не чем-то отдельным.
В Крепости жил Адыль — человек, к которому шли за решением. Его слово имело вес. Был Джабраил, известный как Санька-Зверь — он решал вопросы быстро, жестко, без лишних разговоров.
Преступления случались, но чаще всего направлялись на тех, кто выделялся достатком. Хотя по сегодняшним меркам этот «достаток» выглядел скромно. Машины были редкостью. Даже личный автомобиль считался событием городского масштаба.
В 1938 году, по завершению Декады азербайджанской литературы и искусства, прошедшей в Москве, Иосиф Сталин сделал особый подарок Узеиру Гаджибекову — автомобиль марки «М-1». Этот факт стал известен всему Баку…
Тем временем, обычные горожане продолжали пользоваться общественным транспортом, в частности, трамваями.
Зато появилось больше жизни. По выходным трамваи наполнялись семьями, которые ехали в парк Роте-Фане. Это был настоящий праздник — выбраться всей семьёй, пройтись, посидеть в чайхане, покататься на качелях, послушать музыку, можно было даже поплавать в бассейне.
Автор ошибается, официально парк носил немецкое название Роте-Фане (Красное Знамя) до 1941 года. Хотя бакинцы его еще долго так называли, а когда им говорили, что он давно уже Низами, искренне недоумевали.
Я помню, как мы собирались утром, мать аккуратно складывала в сумку нехитрую еду, отец проверял, чтобы все были готовы вовремя.
— «Не опоздайте, а то опять стоять будете всю дорогу», — говорила она, и мы спешили.
В парке можно было забыть о тесноте коммуналки. Пространство, воздух, люди — всё это давало ощущение свободы. Там звучала музыка, смеялись дети, и казалось, что жизнь постепенно возвращается к норме.
После войны постепенно начиналась новая эпоха. Моё поколение оказалось на границе двух миров — старого, закрытого, и нового, который только начинал открываться. Нас позже назовут «пятидесятниками», хотя чаще вспоминают уже «шестидесятников». Но именно мы стали переходом.
Мы тянулись к знаниям с особой жадностью. Страна оставалась ограниченной, но внутри неё существовали островки развития — институты, консерватория, университет. Там кипела жизнь.
Появились трофейные фильмы. Их показывали не в центральных кинотеатрах, а в клубах — офицеров, моряков, рабочих. Без афиш, без расписания. Чтобы узнать, что идёт, нужно было прийти и посмотреть.
И мы приходили. Иногда попадали на что-то непонятное, иногда — на настоящее открытие.
Я помню, как после одного такого фильма мы вышли на улицу и долго молчали. Всё казалось немного другим.
Эти фильмы открывали другой мир — манеру говорить, одеваться, двигаться. Они влияли на нас сильнее, чем любые лекции. Мы начинали иначе смотреть на себя и на окружающих.
Постепенно формировалось ощущение, что мир шире, чем мы думали.
Музыка, друзья и своё пространство
Пятидесятые годы стали временем, когда мы начали находить себя. В городе появлялось всё больше музыки, разговоров, идей. Радио стало для нас окном в другой мир.
Кстати, как мне помнится, выдающийся джазовый исполнитель Парвиз Рустамбеков являлся, пожалуй, единственным бакинцем, который в военные годы сохранил возможность слушать радио. В его фамильном жилище имелся внушительный дубовый шкаф, датируемый дореволюционным периодом. Парвиз оборудовал его внутреннее пространство лампочкой и надежно спрятал там радиоприемник. Ночами он имел обыкновение забираться в это укромное место, чтобы наслаждаться звучанием джаза.
Эдди Рознер, выпускник берлинской консерватории, обосновался в СССР и сформировал собственный коллектив, в котором нашли свое место наиболее талантливые джазовые музыканты Советского Союза. Когда он однажды услышал игру Парвиза, то тут же предложил ему присоединиться к его ансамблю. В те годы джазовые артисты из Баку успешно выступали в ведущих оркестрах страны, таких как коллективы Леонида Утесова и Олега Лундстрема.
Мы слушали передачи сквозь помехи, ловили обрывки мелодий. Джаз звучал как что-то новое и живое. Его нельзя было просто включить и слушать спокойно — его нужно было добывать.
У меня дома появился приёмник, и это было событие. По вечерам я тихо крутил ручку, стараясь поймать нужную волну. Иногда удавалось — и тогда казалось, что ты прикоснулся к чему-то настоящему.
Джаз проникал в квартиры, во дворы, в разговоры. На этой почве выросло целое поколение музыкантов. Появились те, кто не просто играл, а искал своё звучание, соединял разные традиции.
Параллельно формировалась городская среда общения. Появились друзья, с которыми можно было говорить об этом. Мы собирались, обсуждали музыку, спорили. У каждого были свои находки, свои открытия.
На бульваре возникла Студенческая аллея. Это было особое место. Туда можно было прийти просто так — и остаться надолго. Там знакомились, делились мыслями, строили планы.
— «Ты что думаешь, это всё надолго?» — спрашивал один.
— «Главное, что сейчас есть», — отвечал другой.
Конечно, мы понимали, что есть границы. Что не всё можно говорить вслух. Но это не мешало нам жить, дружить, любить музыку.
Я тогда уже играл, пробовал себя, искал своё звучание. Мы выступали на вечерах, иногда неуверенно, иногда с огоньком. Но главное — мы делали это искренне.
Именно тогда я понял, что для меня важно быть среди людей, в движении, в общении. Музыка стала не просто увлечением, а частью жизни.
Торговая, стиль и ощущение будущего
Особое место в нашей жизни занимала Торговая улица. Это была не просто улица — это был центр, где сходился весь город. Здесь гуляли, встречались, смотрели друг на друга.
От Оперного театра до Бульвара тянулся этот живой поток. Магазины, витрины, кондитерские, гастрономы — всё это создавалo ощущение праздника, даже в обычный день.
Здесь можно было встретить знакомых, завести разговор, просто пройтись и почувствовать себя частью чего-то большего.
Студенты из районов приезжали учиться, большинство возвращалось домой, но были и те кто оставался работать или женился на бакинках.
Многие из них приходили на Студенческую аллею. Сначала держались отдельно, потом постепенно становились своими. Не сразу. Сначала их отличали. Иногда — оценивающе. Иногда — с насмешкой. Но со временем границы стирались.
Мы старались выглядеть хорошо. Это было важно. Одежда, манера держаться — всё это говорило о человеке. Мы учились этому через фильмы, через наблюдение, через желание соответствовать времени.
Я помню, как долго копил на пальто, как выбирал его, как потом впервые вышел в нём на Торговую. Это было большое событие.
Годы шли. Город менялся. Появлялись новые люди, новые лица. Не все сразу чувствовали его ритм, но со временем это приходило.
Я часто думаю о будущем Баку. У меня нет объективного отношения к этому городу, потому что я его люблю. И, наверное, думаю об этом так, как думают те, кто прожил здесь жизнь. Без строгих оценок, но с пониманием.
Баку умеет менять людей. Те, кто вчера не был готов к городской жизни и не соответствовал бакинской культуре, сегодня только осваивается, а завтра становятся его частью. Их дети растут уже в другой среде, а внуки — это уже настоящие бакинцы.
И в этом есть спокойная уверенность. Баку жил, живёт и будет жить. Потому что в нём всегда было главное — люди и их память.
Об авторе, я как-то писал и выставлял другое его воспоминание:
О духе же той поры можно посмотреть видео.