Июль 1918 года. Страда — время, когда село живёт от зари до зари, когда каждый час на счету, а хлеб на полях наливается силой.
Мой отец, Лукьян Парменович, встал в тот день раньше обычного. Вместе со старшими сыновьями — крепкими Иваном и Алексеем (Фёдора‑то уже забрали на войну) — он отправился в поле, где золотистые колосья ждали серпа.
Они свозили снопы к гумну: отец вязал их крепкими руками, сыновья грузили на воз. Солнце палило нещадно, воздух дрожал над полем, а в ушах стоял монотонный гул цикад. И вдруг отец остановился, вытер пот со лба и покачнулся.
Братья заметили неладное уже на дороге, когда везли последний воз с поля. Отец вдруг начал метаться, бормотать что-то невнятное. Его ломало, руки и ноги сводило судорогами, лицо покрылось испариной, а глаза горели лихорадочным огнём.
— Батя, что с тобой? — встревоженно спросил Иван, хватая вожжи.
— Держись, отец! — крикнул Алексей.
От реки Моховой до села было рукой подать. Алексей соскочил с воза, бросил снопы и побежал по пыльной дороге, спотыкаясь и падая, но не останавливаясь. За ним уже бежали соседи, услышавшие крик.
Отца принесли в землянку — положили на деревянный пол, укрыли старым зипуном. Женщины суетились вокруг: прикладывали бутылки с горячей водой к ледяным рукам, делали компрессы, поили настоями ромашки и тысячелистника. Мама шептала молитвы, гладила его по голове, уговаривала:
— Потерпи, Лукьян, потерпи, миленький…
Но болезнь оказалась сильнее. К вечеру жар достиг предела, дыхание стало прерывистым, а потом и вовсе замерло. Лукьян Парменович ушёл тихо, сжимая в руке край холстины, словно цепляясь за жизнь. В селе говорили — холера. Она пришла с юга, вместе с беженцами и солдатами, вместе с голодом и смутой тех лет. Уносила людей быстро, без разбора — и старых, и молодых.
Мы стояли у землянки, братья и сёстры, смотрели на закатное солнце, а в сердце уже зрело понимание: детство кончилось. Теперь нам предстояло учиться жить без отца — в мире, где каждый день был испытанием, где хлеб добывался потом и кровью, и только упрямство и надежда становились опорой в самые тяжёлые минуты.
Так и осталась в памяти та июльская страда — как рубеж между беззаботным детством и взрослой жизнью, где вместо отцовской руки приходилось полагаться только на себя и на тех, кто рядом. Я хорошо помню тот тяжёлый час. Отец мой, уже отрешённый от мирской суеты, словно оплакивал горькую судьбу самого младшего в семье — мою судьбу. Будучи ещё совсем ребёнком, я стоял у изголовья его постели и видел всё — от первых предсмертных хрипов до последнего, едва уловимого вздоха.
Портрет родителя моего, Лукьяна Парменовича, не сохранился до наших дней. Говорят, после его смерти мой брат Алексей так глубоко переживал утрату, что слёзы его не иссякали днями. Именно он, как две капли воды, был похож на моего отца, но и его фото не сохранилось — их образ навсегда поглотило время…
Мы остались на попечении матери, Александры Макаровны, — всего к тому времени осталось нас десять человек. Старший из нас, мой брат Фёдор, вернулся с войны инвалидом после тяжёлого отравления немецкими газами: последствия той болезни преследовали его всю жизнь. Иван, следующий по возрасту после Фёдора, в пятнадцать лет неожиданно оказался старшим мужчиной в семье. Бремя ответственности легло на его юные плечи — слишком рано для мальчишки, которому ещё бы играть и мечтать.
Затянувшаяся на долгие годы имперская, а потом гражданская войны разорили Россию. Наступили голодные годы, особенно тяжкие для Поволжья в начале 1920-х. Поля стояли голые, сёла пустели, а люди теряли последнюю надежду. Чтобы спасти измождённых, истощённых детей от верной голодной смерти, мать наша, Александра Макаровна, приняла непростое решение: вывезти нас в более благополучную губернию — Пензенскую «на прокормление». Путь предстоял нелёгкий, но выбора не оставалось: только так можно было дать нам шанс на жизнь.
1920 год. Засуха. Голод. В тот год эмиграция из Поволжья от голодной смерти была массовой. Из Поволжья люди уходили целыми семьями — кто пешком, кто на телегах, превращённых в подобие кибиток. Грузили на них нехитрый скарб: холщовые мешки с остатками муки, старые зипуны, чугунки, иконы в медных окладах — всё, что могло пригодиться в дороге. Таборами саратовцы направлялись в Тамбов, Пензу и дальше — в места, которых не коснулась засуха 1920-го года. Туда, где, по слухам, ещё можно было найти хлеб, работу, спасение. В селе оставались лишь те, у кого не было сил подняться, да те, кто до последнего надеялся на чудо. Выбора не было, надо было уезжать... Начало собираться в путь и наше село. Мужчины, потерявшие семьи, одинокие бродяги, неохотно брали в свою компанию, в свои спутники, многодетных матерей. К кому не обращалась моя мать, везде получала отказ. Выслушали её только трое - Герасим Загулин, Константин Евдокимов, а с ними Максим Емельянов.
Герасим, усталый мужчина, с глубокими морщинами на лице, потерявший жену и детей, умерших от голода и оспы, посмотрел на измождённые лица товарищей, на нас с матерью, и произнёс с горечью, но с твёрдостью в голосе:
— Там и быть, Макаровна. Поедем вместе горе горевать.
Эти слова повисли в воздухе, как пелена тумана. В них была вся суть их пути — не радость открытия нового, а совместное перенесение боли, сплочённость перед лицом испытаний. Но в этой горечи была и сила, и мужество, и готовность бороться до конца.
*****
Перед самым отъездом случилось горе. От голода и истощения умерла моя сестрёнка Катюша. Ей было всего двенадцать лет — ещё совсем ребёнок, с косичками и веснушками. Она угасла за несколько дней: сначала перестала есть, потом лежала, не вставая, а потом просто закрыла глаза и больше не открыла.
Мы похоронили её на околице, под старой ветлой. Мать положила на могилу букетик полыни, никто не плакал — слёз уже не было.
На следующий день мы с односельчанами тронулись в путь. Мы попрощались с родными местами, с отчим домом, с могилой Катюши — и, не оглядываясь, двинулись дальше, на чужбину, в неизвестность, надеясь, что где-то там, за горизонтом, нас ждёт хоть немного тепла и хлеба. Так началась наша дорога — долгая, трудная, полная лишений. Но в сердце каждого горела упрямая надежда: выжить, выстоять, сохранить семью — и когда-нибудь вернуться домой.