Дорогу до Малого Лога Маргарита Ивановна ехала на третьей передаче. Не разгонялась.
В сумке на пассажирском сиденье — диктофон. Тот самый. С первой записью.
Она сама не понимала, зачем взяла его. Доказывать что-то? Кому?
В деревне сорок дворов. Серый шевроле она увидела сразу, у кирпичного дома с яблонями.
Заглушила мотор. Минуту сидела.
Потом достала телефон. Набрала мать.
— Мам. Я в Малом Логу.
— Я знаю.
— Откуда?
— Так у тебя в голосе.
Маргарита Ивановна молчала.
— Спросить-то приехала? Или подтвердить?
— Ещё не знаю.
Она положила трубку. И пошла к калитке.
– Маргарита Ивановна, мне нечего рассказывать про надои. Поверьте.
Он сидел напротив, в старой куртке, и смотрел на мой диктофон так, будто это была не техника, а что-то живое и слегка опасное. Ферма пахла молоком и сыростью. Я приехала по заданию редактора – материал в районку, к Дню сельского хозяйства. Обычная история про середнячка-фермера, у которого всё стабильно и нет скандалов.
И всё-таки я нажала кнопку записи.
– Виктор Сергеевич, давайте я задам вопросы. А вы сами решите, что говорить.
Он усмехнулся. У него были тёплые карие глаза и седина в висках, а на правой руке – кольцо. Я отметила это машинально, как отмечаешь в анкете чужой рост, и тут же забыла.
Мы говорили час. Он рассказывал про коров, про сепараторы, про то, как полгода назад потерял двух телят из-за паводка. Говорил тихо, не позируя. И я ловила себя на том, что задаю не те вопросы, которые готовила. Спрашиваю, тяжело ли ему одному. Спрашиваю, как зовут его собаку.
Собаку звали Гром.
Когда я выключила диктофон, он сказал:
– А кофе? У меня растворимый, не обижайтесь.
Я могла отказаться. Уже даже поднялась. Но я сказала:
– С удовольствием.
И это уже была не работа.
Кухонька в его конторке была маленькая, простая. Клеёнка в цветочек, две кружки. Он налил кипятка, поставил передо мной. И вдруг спросил:
– Сколько вам лет, Маргарита Ивановна?
– Тридцать восемь. А зачем?
– Просто. Вы как будто не отсюда.
– Я отсюда. Тридцать лет здесь живу.
– Я вас не помню.
– А я вас помню. Вы школу заканчивали, когда я в пятом училась.
Он засмеялся. Хороший смех – низкий, не громкий. Я смотрела на его руки, сильные, в трещинках от холода.
Мы пили кофе сорок минут. Он спросил, почему я не замужем. Я ответила: «Так получилось». Он не уточнил. Спросил, есть ли у меня дети. Я сказала: «Нет». Он кивнул и не стал жалеть. И вот это было важно. Меня обычно жалеют – даже мать.
Когда я уходила, он проводил до машины.
– Маргарита Ивановна. Можно я вам позвоню?
– Можно.
Я ехала домой и улыбалась рулю. В тридцать восемь лет – улыбалась рулю. Это было унизительно и прекрасно.
Дома мать сидела у телевизора. Тамара Петровна, шестьдесят пять лет, седая косичка, очки на носу. Посмотрела на меня поверх очков:
– А кто он?
– Откуда ты знаешь, что кто-то есть?
– Сорок лет тебя знаю. Кто он?
– Фермер. Я у него интервью брала.
– А.
И больше ничего не сказала. Это её манера – задать вопрос, получить ответ, замолчать.
Он позвонил в субботу.
– Маргарита Ивановна, спасибо за статью. Не ожидал, что так напишете. Тепло.
– Я ничего особенного не писала.
– Написали. Поедете со мной в Воронеж в среду? Мне за оборудованием.
Я сказала «да» сразу. Без паузы.
В среду мы ехали три часа в одну сторону. Он рассказывал про районы, через которые проезжали, и я смотрела на его профиль и думала, что у меня уже два года не было ни одного мужчины. А тут – целый человек, и ему сорок семь, и он не торопится.
На обратной дороге, у поворота к моему городу, он остановил машину. В двух километрах от трассы. Была уже ночь.
– Маргарита.
– Что?
– Я не знаю, что я делаю.
– Я тоже не знаю.
Он наклонился и поцеловал меня. Не торопливо, не настырно – будто проверяя, можно ли. Я не отстранилась. И это был ответ.
Когда я вернулась домой, мать уже спала. Я села в темноте на кухне, положила диктофон перед собой и нажала «воспроизведение».
«Маргарита Ивановна, мне нечего рассказывать про надои. Поверьте».
Я слушала его голос и улыбалась.
В тот момент мне в голову не пришёл ни один вопрос. Ни один. И это было первой ошибкой.
***
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Он звонил каждые два-три дня. Не каждый день – и в этом была своя взрослость. Не как мальчишка, а как человек, который сам решает, когда позвонить.
Мы встречались по средам и субботам. Среда – у него на ферме, в той же конторке, где был первый кофе. Суббота – в городе, в кафе на улице Гагарина, в дальнем углу. И иногда он отвозил меня домой, иногда я добиралась сама. Он никогда не оставался у меня – мать же. И я никогда не оставалась у него – он не предлагал.
А я не спрашивала почему.
Я была журналистка двадцать лет. Я умела задавать вопросы – это была моя работа. Я могла любого человека за полчаса разговорить так, что он сам удивлялся, что рассказал. Но Виктору я не задала ни одного вопроса о его жизни. Я знала, что у него есть ферма, тридцать четыре головы крупного рогатого, помощник Никодимыч и собака Гром. А вот есть ли у него родители, в каком доме он живёт – не знала. Деревня Малый Лог, и всё.
Шесть месяцев. Двадцать с лишним встреч. Ни одного вопроса.
Я говорила себе: я уважаю его пространство. Я взрослая женщина, не девочка с куриными мозгами, и если он захочет рассказать – расскажет.
А на самом деле я просто боялась.
Я боялась, что если спрошу – что-то порвётся. Что я узнаю то, после чего нельзя будет улыбаться рулю. Что он скажет: «Знаешь, у меня там семья, я с тобой просто отдыхаю». И я не хотела, чтобы он мне это говорил.
Это был самый счастливый период моей жизни. И самый трусливый.
Мать всё видела.
– Когда познакомишь?
– Не сейчас, мам.
– А когда?
– Не знаю.
Она посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на ребёнка, который врёт, что не ел конфету. И отвернулась к телевизору. Больше не спрашивала.
В апреле он подарил мне платок. Не букет, не духи – платок, шерстяной, тёплый. Сказал: «У тебя всегда шея мёрзнет». И это была правда, ведь про это никто никогда даже не замечал.
В мае мы ездили на озеро. Он жарил рыбу, я лежала на пледе и смотрела в небо. Он сказал:
– Мне с тобой хорошо.
– Мне тоже.
– Я не думал, что в моём возрасте ещё может быть так. Чтобы хотелось ехать к человеку.
И я не спросила, к кому он раньше ехал не «потому что хочется», а «потому что должен».
В июне я сделала глупость. Я начала думать, что мы поженимся, что я перееду к нему в Малый Лог, мать заберу к себе. И я сказала об этом матери. Мать сказала:
– Маргарита. А он тебя звал?
– Нет пока.
– А ты ему хотя бы раз сказала, что любишь?
– Нет.
– А он тебе?
Я молчала.
– Значит, не торопись.
В августе он уехал на неделю – сказал, по делам в область. Не звонил. Я знала: что-то случилось – ведь в области бы звонил. Но я снова не спросила. А когда он вернулся, у него были усталые глаза, и я только сказала: «Соскучилась». Он сказал: «Я тоже».
В конце августа было моё тридцать девять. Он подарил серебряную цепочку – простую, без подвесок. Сказал: «Чтобы носила каждый день, не снимая». Я тут же надела её, в кафе, у него на глазах.
И в тот же вечер, когда я возвращалась домой, меня вёз таксист. Местный. Колька. Полный мужик лет пятидесяти, в районе всех знает. Он посмотрел на меня в зеркало:
– А, это вы. Я вас давеча видел с Сергеичем у кафе.
– С каким Сергеичем?
– С Виктором. С нашим, с фермером.
Я кивнула.
– Хороший мужик. Тяжело ему.
– Тяжело? Почему тяжело?
Колька посмотрел в зеркало ещё раз. И сказал тихо, как будто сам себе:
– Ну как почему. При больной жене с вами тут катается.
Я не помню, что ответила, не помню, как доехала. Помню, что заплатила и вышла, и стояла во дворе минуты три, не могла найти ключи. А они были в кармане куртки.
В голове был один кадр: его правая рука. Кольцо.
Я была журналистка двадцать лет. И не задала ни одного вопроса.
***
Я не позвонила ему ни вечером, ни на следующий день. И он не позвонил.
Это было странно – обычно он звонил в воскресенье. Но воскресенье прошло, я смотрела на телефон. Понедельник прошёл. И только во вторник вечером я взяла машину и поехала в Малый Лог.
Я знала только название деревни. Малый Лог – это сорок дворов. Я просто проехала по главной улице, и у одного из домов стояла его машина. Большой шевроле, серый, я знала номер.
Дом был обычный, кирпичный, с большим двором, с яблонями. На заборе висела табличка: «Осторожно, собака». А в одном из окон, на первом этаже, за тюлем, было что-то белое. Может, кровать. Может, нет.
Я постучала.
Он открыл сам, в рубашке и тренировочных штанах. Увидел меня – и я увидела, как у него стало лицо. Будто он ждал этого момента, но не сегодня, не сейчас.
– Маргарита.
– Здравствуй.
– Ты как меня нашла?
– Машина у двора. И ты в Малом Логу один такой.
Он молчал. Я смотрела ему в глаза, прямо. Я не плакала. Я очень спокойно сказала:
– Ты женат?
– Да.
– Жена в этом доме?
– Да.
– Болеет?
– Да.
Он сказал три раза «да», очень тихо. И всё. Не пытался объяснить, не хватал за руку, не звал внутрь. Стоял на пороге и держался за ручку двери, как будто без неё упадёт.
– Сколько лет она лежачая?
– Четыре года.
– А кто в доме сейчас, кроме неё?
– Сиделка. Я ей плачу. Она с восьми утра до восьми вечера. А ночью я с ней.
«С ней» – это с женой, не с сиделкой. Я поняла.
– Виктор. Сколько вы женаты?
– Двадцать лет.
Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл и сказал:
– Маргарита. Я тебе сейчас скажу одну вещь. Не перебивай.
Я кивнула.
– Я тебя люблю. И Лиду люблю. Лида – это жена. Она в сознании, она всё понимает. Но почти не двигается и не говорит. Я её не оставлю. Мы прожили двадцать лет. Я ей мужем дал слово, и не оставлю никогда. Но я живой человек. Мне сорок семь, и я тут совсем один. А когда я тебя увидел тогда с диктофоном – у меня отпустило. Впервые за четыре года отпустило. Я не хотел тебе врать. Я просто молчал.
Я смотрела на него и думала: вот сейчас я могла бы заплакать, заорать, сказать «подонок». Но мне не было ни злобы, ни жалости. У меня внутри было что-то очень холодное и очень ясное.
– А как ты собирался жить дальше? – спросила я.
– Не знаю. Я не думал.
– Виктор. Я тебя люблю. Это правда.
– Я знаю.
– Это не моя проблема – что у тебя жена.
Он вздрогнул, как от удара. И опустил голову.
– Я не пойду к тебе сиделкой второй смены, – сказала я. – Я не буду приезжать, когда она спит, и уезжать, когда сиделка приходит. Ты пойми меня. Я не из принципа. Я не такая правильная – я бы могла. Я просто не хочу так жить.
– Я понимаю.
– Не понимаешь. Если бы понимал – сказал бы сам.
Он молчал.
Я сняла с шеи серебряную цепочку. Положила её на крыльцо у его ног. Не разорвала, не швырнула – положила. И пошла к машине.
Он не побежал за мной. Не окликнул. И это было правильно, ведь если бы окликнул – я бы вернулась. Я знаю себя.
В машине я сидела минуты две, ключ в замке, мотор заведён. Просто сидела. Потом поехала, а на выезде из деревни остановилась у поля, вышла. Меня не вырвало, и я не закричала. Я просто стояла и смотрела на поле. Луна была. Большая.
Я думала про его жену. Про то, что у неё только зрение и слух. Может, она знает, что муж где-то с другой. Я не хотела про это думать – но думала.
И вдруг я подумала: а ведь Виктор сказал «Я тебя люблю» – и я сказала «Я тебя люблю» – и оба впервые. За полгода – впервые. И впервые – на пороге его дома, при больной жене за тюлем.
Я доехала до дома. Мать не спала. Сидела на кухне у выключенного телевизора.
– Чай согрею.
Я кивнула. Чай пили молча.
– Знала? – спросила я.
– Догадывалась.
– Почему молчала?
– А ты бы поверила?
Я не ответила. Она была права.
Я ушла спать в три ночи. Диктофон лежал на тумбочке. Я взяла его, послушала запись – целиком, тридцать восемь минут. И спрятала в нижний ящик. А стирать не стала.
***
Я не звонила ему. Он не звонил мне. И это было правильно и больно одновременно.
Первые две недели я не выходила из дома, кроме как на работу. Брала несложные материалы – про конкурс детских рисунков, про ремонт котельной. Редактор спросил, всё ли в порядке. Я сказала: «Простыла».
Через месяц мать сказала:
– Маргариточка. Ты так сама себя сожжёшь.
– Я не горю.
– Горишь. Молча.
Прошёл год. Я не встречалась ни с кем, не пыталась. Работала, читала, ходила в бассейн. И только следующей весной я начала ездить в область – на курсы повышения квалификации, два раза в неделю. И там познакомилась с Андреем.
Андрей Викторович. Учитель истории, сорок четыре года, разведён, дочь живёт с матерью в Воронеже. Невысокий, в очках, с тихим голосом. Не красавец. Никогда не покупал мне цветов – покупал книги. На вторую встречу принёс «Тихий Дон», на третью – Чехова. Он не торопился. И я тоже не торопилась.
Через четыре месяца после знакомства он сделал мне предложение. Просто сказал за чаем: «Маргарита. Давай поженимся. Я хочу с тобой жить». Я сказала: «Подумаю». Думала неделю. Потом сказала «да».
Мы расписались скромно. Платье я купила обычное, бежевое, потом носила его на работу. Андрей переехал ко мне.
Я не любила Андрея. Я уважала его и привыкла. И это разные вещи, я это знала. Но мне сорок один. Я хотела спать спокойно. Хотела, чтобы рядом был человек, который не исчезает на неделю и не врёт молчанием. Андрей и был такой человек.
Про Виктора я слышала через знакомых. Жена его умерла в сентябре, тихо, во сне. И Виктор постарел сильно – так говорили. Я ничего не почувствовала, когда узнала. Точнее – почувствовала, но это нельзя называть.
Прошло больше года, и в октябре он позвонил.
– Маргарита.
– Здравствуй.
– Можно я приеду? На той неделе. Поговорим.
Я молчала секунд десять. Андрей был в комнате, смотрел телевизор.
– Виктор. Я замужем.
– Я знаю.
– А зачем тогда?
– Я хочу с тобой поговорить. Один раз. Я ничего не прошу.
И я сказала «приезжай». Я не знаю, зачем. Я просто сказала.
Он приехал в субботу. Мы встретились в том же кафе на улице Гагарина, в дальнем углу. Он постарел – не так, как можно постареть за два с половиной года, а сильнее. У него стали дрожать пальцы, когда он держал чашку.
– Маргарита. Я её похоронил. Я её не предал. Я был с ней до конца.
– Я знаю.
– Я тебя ждал.
– Я тебя не просила ждать.
– Я знаю. Я сам ждал.
Он положил руки на стол. На правой руке кольца не было. Я заметила – и тут же отвернулась.
– Я хочу, чтобы ты ко мне вернулась, – сказал он. – Я понимаю, что прошу слишком много. Но я по-другому не могу.
– Виктор. У меня муж. Он мне ничего плохого не сделал. Я не буду его бросать.
– Ты его любишь?
И это был самый тяжёлый вопрос за всю мою жизнь. Тяжелее, чем тогда на пороге его дома. Потому что тогда я знала ответ. А сейчас – должна была выбрать ответ.
Я сказала:
– Это не имеет значения, Виктор.
– Имеет.
– Не имеет. Мне сорок один. Я выбрала спокойствие. И не отдам его за то, что меня сожгло.
Он долго молчал.
– Виктор. Я тебя любила. Я тебя, может, и сейчас люблю. Я не знаю, я разучилась к себе прислушиваться. Но я не приду к тебе. Не потому что не могу. А потому что не хочу. Я тогда у тебя на пороге не из принципа ушла. И сейчас не из принципа остаюсь. Я просто другой человек теперь.
Он кивнул.
– Я понял.
И всё.
Мы посидели ещё минуту. Он расплатился – за свой чай и за мой. Проводил до двери. На улице мы постояли, не прощаясь. Потом я пошла в одну сторону, он в другую. Я не оглядывалась. И не знаю, оглядывался ли он.
Дома я достала диктофон из нижнего ящика. Три года он там лежал. Я нажала «удалить запись». Кнопка спросила: «Точно?» Я нажала «да».
Стало пусто. И почему-то – спокойно.
Прошёл год. Потом ещё несколько месяцев.
Мы с Андреем живём уже почти год. Мать тоже с нами. Тихо живём – без скандалов, без разговоров на повышенных тонах. По воскресеньям Андрей готовит блины, мать сидит с книжкой, а я читаю газеты – свои и чужие. И иногда я смотрю на Андрея и думаю: «Какой ты надёжный, какой ты неудобно надёжный».
Виктора я вижу иногда. В магазине, в банке, на районной ярмарке. Мы киваем друг другу. И ничего больше. Кольца на правой руке у него нет. А моё обручальное он, я думаю, тоже видит.
Поговаривают, что он завёл хозяйку – не местную, привозную, моложе его лет на пятнадцать. Не знаю, правда или нет. Не спрашиваю. И слушать не хочу.
Я не жалею, что ушла тогда. Это решение я принимала на ясную голову.
А вот не жалею ли я, что не вернулась через год – не знаю. Иногда ночью лежу и думаю: вот лежал бы рядом не Андрей, а Виктор. И мне было бы счастливо или несчастливо? Уже не узнаю.
Диктофон я выбросила – после того как стёрла запись, он стал не нужен. На работу взяла новый, без памяти.
Иногда я думаю: правильно я тогда сделала, что ушла? Когда у него жена была лежачая, четыре года – а он со мной кофе пил. Может, надо было остаться?
А когда он пришёл уже свободный – может, надо было вернуться? Бросить Андрея, идти к Виктору?
Я не знаю, девочки. Я правда не знаю.
А вы что скажете? Правильно я тогда ушла? И правильно сейчас не вернулась? Или дура?