До мажор — самая простая тональность на свете. Ни одного знака при ключе, только белые клавиши, только чистые ступени.
Русский композитор и мастер музыкальной живописи Николай Андреевич Римский-Корсаков слышал (или видел?) До мажор как белый цвет. Не «метафорически белый», а буквально — как снег, как свет, как чистый лист перед первой буквой.
В его системе цветного слуха (синестезии) каждая мажорная тональность имела свой оттенок. И До мажор оказался самым светлым.
Почему?
Возможно, потому, что в нём нет случайностей. Нет диезов и бемолей — этих музыкальных «полутонов», которые добавляют сложность и тень.
До мажор прост, открыт и прозрачен, как апрельское утро. Как первый цветок, который ещё не знает, что такое буря.
Римский-Корсаков не придумал эту ассоциацию — он её переживал, видел цвет, когда слышал музыку. Когда описывал звуками снег в своей «Снегурочке», Царевну-Лебедь в «Сказке о царе Салтане».
В моём небольшом эксперименте До мажору достался «Снежный лотос» — древовидный пион, который я снимала в Пекине в апреле. Белые цветы, похожие на лотос. И музыка — Бах, Бурре из Третьей виолончельной сюиты до мажор.
Бах тоже писал в этой тональности много и охотно. Видимо, она ему была близка своей чистотой.
Он не знал про цветной слух Римского-Корсакова, но выбрал До мажор для самых светлых страниц своей музыки.
Мне кажется, белый цвет До мажора можно увидеть не только в цветах. Он в солнечных бликах на снегу. В чистых простынях, высушенных на ветру. В первом глотке воды из родника. В той тишине, которая наступает перед тем, как оркестр берёт первую ноту.
До мажор не спорит и не доказывает. Он просто есть, как свет.
И у каждого из нас есть своя белая тональность. Своя ясность, своя точка, где всё начинается без лишних знаков.
В жизни всё может быть...тональностью, если уметь её слышать.