Галина Степановна нашла его в четверг, в начале октября, когда ходила за грибами в лесополосу за посёлком.
Она шла привычной тропой вдоль канавы — там обычно росли опята, прятались под прелой листвой, плотными семейками — и едва не наступила на руку. Рука лежала в траве ладонью вверх, пальцы полусогнуты, и первая мысль была глупая: кто-то бросил перчатку.
Потом она увидела, что рука живая. То есть — принадлежала живому человеку, хотя это ещё надо было проверить.
Галина Степановна присела на корточки. Мужчина лет сорока, может, чуть старше. Лицо разбито, куртка порвана на плече, под ней — что-то тёмное и влажное, чего она сначала не захотела опознавать. Дышал. Неровно, с хрипом, но дышал.
Она постояла секунд десять.
Потом достала телефон и набрала скорую. Трубку взяли быстро.
— Скорая, слушаю.
— У меня тут человек в лесу. Раненый. Живой, но без сознания.
— Ваш адрес?
— Я в лесополосе за Октябрьским посёлком. За водонапорной башней, там ещё канава — знаете, наверное.
— Назовите улицу и номер дома ближайшего строения.
— Тут нет улицы. Тут лес. Я вам говорю — за башней, за посёлком. Минут двадцать пешком от крайних домов.
Пауза. Потом оператор заговорил снова, чуть устало:
— Вы можете выйти к дороге и дать нам ориентир?
— Могу. Только я не могу его одну оставить. Его. Человека.
— Гражданка, мы не можем направить бригаду без точного адреса.
Галина Степановна убрала телефон от уха и посмотрела на мужчину. Он не шевелился. Под плечом натекло.
Она позвонила соседу Колюне — тот держал «Буханку» и иногда подвозил людей за небольшую плату.
— Колюня, ты дома?
— Дома. Чего надо?
— Приедь к башне. Там тропа, ты знаешь. Человек лежит, надо забрать.
— Какой человек?
— Не знаю. Раненый.
— Галина Степановна, ну вы что — в скорую звонили?
— Звонила. Они адреса хотят. Колюня, он кровью истекает.
Сосед помолчал.
— Еду.
Пока она ждала, сняла с себя шарф и прижала к плечу. Мужчина застонал, не открывая глаз. Она сказала:
— Лежи. Не двигайся. Сейчас приедут.
Он не ответил, но стон стих.
Колюня приехал через двадцать минут. Они вдвоём перетащили мужчину на брезент, который Колюня догадался прихватить, загрузили в машину. Колюня всё время морщился и сопел, но ни слова не сказал лишнего.
— В больницу? — спросил он, когда завёл двигатель.
Галина Степановна смотрела на мужчину. У него не было при себе ничего: ни телефона, ни документов, ни кошелька. Куртка дорогая, разорванная. Ботинки городские, не для леса.
— Нет, — сказала она. — Ко мне.
— Вы с ума сошли?
— Колюня, в приёмном покое его сразу в полицию сдадут. Неопознанный, без документов, с такими ранами — замучают расспросами, пока он очухается. Поехали ко мне.
— А вы врач, что ли?
— Я фельдшер. Тридцать лет фельдшером проработала.
Колюня поехал.
***
Дом у Галины Степановны был небольшой, но справный — муж строил ещё в восьмидесятых, потом сам же и достраивал, пока не умер десять лет назад. Дочь давно жила в городе, сын — и вовсе за Уралом. Приезжали на праздники, звонили по воскресеньям. Она не жаловалась.
Мужчину уложили в комнате, которую она называла «для гостей», хотя гости бывали редко. Колюня помог раздеть, покачал головой при виде ран, перекрестился и уехал, сказав напоследок:
— Галина Степановна, вы себе неприятностей наживёте.
— Уже нажила, — согласилась она и закрыла дверь.
Раны оказались не смертельными, но серьёзными. Ножевое в плечо — глубокое, но мышцу не задело. Несколько рёбер, судя по всему, сломаны — дышал он с трудом. Лицо разбито кулаками, не чем-то тяжёлым — это она умела различать. Ещё ссадины на руках, как от асфальта.
Галина Степановна работала методично. Промыла, обработала, зашила плечо — нитки нашлись, руки не забыли. Перебинтовала рёбра. Поставила капельницу из того, что было в аптечке.
К вечеру он открыл глаза.
Смотрел в потолок долго. Потом повернул голову и увидел её — она сидела в кресле у окна и вязала.
— Где я? — спросил он. Голос хриплый, осторожный.
— У меня дома. В посёлке Октябрьском. Вы лежали в лесу. Я вас нашла.
Он молчал. Что-то соображал.
— Документы?
— Не было при вас. Телефона тоже.
Он закрыл глаза. Потом снова открыл.
— Полицию не вызывали?
Галина Степановна отложила вязание.
— Нет. Вы сами когда захотите — вызовете. Пока вы у меня. Есть хотите?
— Нет.
— Тогда спите.
— Подождите, — сказал он. — Вы кто?
— Галина Степановна. Фельдшер на пенсии.
— Зачем вы меня сюда притащили?
Она подумала.
— Затем, что вы бы умерли. Вы и так едва не умерли.
Он снова закрыл глаза. Больше вопросов не задавал.
***
На следующий день он немного поел — куриный бульон, она сварила с утра. Глотал с трудом, но молча. Она поменяла повязки, проверила швы. Он терпел, не дёргался.
— Вас как зовут? — спросила она.
— Андрей.
— Фамилию не спрашиваю.
Он посмотрел на неё с чем-то похожим на удивление.
— Почему?
— Незачем мне пока знать.
— Разумно, — сказал он.
— Андрей, у вас есть кто-нибудь, кому надо сообщить? Жена? Дети?
Долгая пауза.
— Нет.
— Хорошо. Телефон я вам не дам пока — не потому что не доверяю, а потому что вам двигаться нельзя. Рёбра требуют покоя. Через несколько дней посмотрим.
— Вы со мной как с пациентом разговариваете.
— А вы и есть мой пациент, — сказала она просто.
Он помолчал.
— Спасибо, — произнёс наконец. Слово далось ему с видимым усилием, как будто он не часто его говорил.
— Не за что пока, — ответила она и ушла на кухню.
***
Дни шли ровно. Галина Степановна жила по расписанию — всегда так жила, и пенсия ничего в этом не изменила. Вставала в шесть, кормила кошку Маруську, варила кашу, шла в огород, пока не холодно. Теперь к этому добавился обход — она заходила к Андрею утром и вечером, меняла повязки, приносила еду.
Он почти не разговаривал. Смотрел в окно, иногда дремал, иногда лежал с открытыми глазами и о чём-то думал — о чём, по лицу не угадать было.
На третий день он спросил:
— Вы живёте одна?
— Одна. Муж умер, дети в городе.
— Не страшно?
— Чего бояться-то? — она пожала плечами. — Люди кругом. Колюня рядом. Маруська вот.
Кошка, словно услышав, вошла в комнату и прыгнула на подоконник.
— Маруська, — повторил Андрей.
— Вы кошек не любите?
— Не имею мнения. Не было кошки никогда.
— Она вас бояться не будет — она людей любит. Только не трогайте её резко, она этого не терпит.
Маруська покосилась на незнакомца, дёрнула хвостом и отвернулась к окну. Андрей смотрел на неё с каким-то странным выражением — не умилением, нет, скорее как на что-то, о чём он давно не думал.
На четвёртый день он сам попросил книгу.
— Что читаете? — спросила Галина Степановна.
— Что дадите.
Она принесла Паустовского — стояло на полке ещё с советских времён, корешок потёрт. Андрей взял, не сказав ничего. Вечером она зашла — он читал. Или делал вид, что читает.
***
На шестой день он встал. Она услышала шаги и вышла в коридор.
Он стоял у окна кухни — бледный, осунувшийся, в её покойного мужа пижаме, которая была ему мала в плечах. Смотрел на огород.
— Куда это вы? — спросила Галина Степановна.
— Никуда. Просто встал.
— Рёбра?
— Болят. Но терпимо.
— Присядьте.
Он сел за кухонный стол. Она поставила чайник.
— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь, — я не спрашиваю, что с вами случилось. Но вы должны понять — если кто-то будет вас здесь искать, мне надо знать.
— Никто не будет.
— Уверены?
— Уверен.
Она поставила перед ним кружку. Села напротив.
— Хорошо. Тогда давайте договоримся о правилах. Вы здесь пока лечитесь. Когда поправитесь — уйдёте. Куда — ваше дело. Колюня про вас знает, но он молчать умеет. Больше никто.
— Вы не боитесь неприятностей?
— Боюсь, — призналась она. — Но выбросить вас обратно в лес я уже не могу. Поезд ушёл.
Он посмотрел на неё.
— Почему вы так говорите — «поезд ушёл»?
— Потому что я вас выходила. Теперь вы — моя ответственность. Такая у меня дурацкая устроена голова.
— У фельдшеров так бывает?
— У меня так бывает.
Он помолчал, обхватил кружку обеими руками.
— Галина Степановна. Я вам не скажу, кто я. Не потому что хочу вас обмануть. Просто — так лучше для вас. Вы понимаете?
— Понимаю, — сказала она. — Пейте чай.
***
К концу первой недели он уже выходил в огород. Недалеко, на несколько минут — подышать. Галина Степановна наблюдала из окна, не мешала. Ходил осторожно, придерживал бок. Смотрел на морковную ботву, на яблоню в углу участка, на дальний лес.
Однажды она вышла следом — полить грядки. Работала молча. Он стоял у забора.
— Яблоки поспели, — сказал он.
— Антоновка. В этом году хорошо уродилась.
— Вы варенье варите?
— И варенье, и сок. Дочке отвожу — она любит. Мне одной столько не съесть.
Помолчали. Гудел ветер, гнал над лесом серые облака.
— У вас тут хорошо, — сказал он вдруг.
— Хорошо, — согласилась она.
— Тихо.
— Привыкла к тишине.
— Я не привык, — сказал он, и в этом было что-то такое, что она не стала переспрашивать.
Вечером он помог ей перебрать картошку в подполе. Она не просила — сам предложил, неловко, будто не умел предлагать помощь.
— Не надрывайтесь, — предупредила она.
— Не надорвусь.
Работали в молчании. Маруська крутилась под ногами.
— Она всегда такая? — спросил Андрей.
— Какая?
— Навязчивая.
— Это не навязчивость. Это доверие. Разница есть.
Он подумал.
— Есть, — согласился.
***
На девятый день она включила телевизор — новости, привычка со времён работы, когда надо было знать, что происходит в мире. Андрей был в своей комнате. Она готовила ужин, телевизор бубнил фоном.
Она не сразу обратила внимание.
Диктор говорил что-то о задержанных, о расследовании, называл какие-то фамилии — она уже не слушала толком, помешивала суп. Потом на экране появилась фотография.
Галина Степановна медленно опустила ложку.
С экрана на неё смотрел Андрей. Другой — в дорогом пиджаке, гладко выбритый, с другим выражением лица, не таким, каким он смотрел на Маруськину ботву за окном. Но это был он. Она в этом не сомневалась ни секунды.
Диктор говорил быстро. Она вслушалась.
«...разыскивается по делу о... предположительно скрывается... причастен к...»
Она не запомнила точно — слишком много слов за короткое время. Запомнила фамилию. И то, что фотография была официальная, откуда-то из досье или пресс-релиза — человек на ней смотрел прямо в объектив и не улыбался.
Галина Степановна постояла у плиты ещё минуту. Потом выключила телевизор. Сняла суп с огня. Вышла в коридор и постучала в дверь.
— Войдите, — сказал он.
Она вошла. Он лежал с книгой. Поднял глаза.
Она не знала, что скажет, пока не сказала:
— Андрей. Вас только что показали по телевизору.
Он не шелохнулся. Только закрыл книгу — медленно, аккуратно, положил на тумбочку.
— Что именно сказали?
— Разыскивается. Причастен к чему-то. Я не успела всё запомнить.
— Фамилию назвали?
— Да.
Тишина.
— И что теперь? — спросил он.
Галина Степановна присела на край стула у двери.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Я не знаю, что вы сделали. И не знаю, виноваты вы или нет. По телевизору говорят всякое.
— Это правда, — сказал он ровно. — По телевизору говорят всякое.
— Вы мне скажете?
Долгая пауза.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда вы должны будете принять решение. А так — вы просто выходили раненого человека. Вы ни в чём не виноваты.
Она смотрела на него.
— Это вы так обо мне думаете или так для себя удобнее?
Он не ответил сразу. Потом сказал:
— Наверное, и то, и другое.
Галина Степановна встала.
— Ужин через полчаса, — сказала она и вышла.
***
За ужином они почти не разговаривали. Она налила суп, нарезала хлеб, поставила на стол тарелку с огурцами. Он ел молча, смотрел в тарелку.
Потом он сказал:
— Вы можете позвонить. Вам ничего не будет — скажете, что нашли случайно, не знали.
— Вы мне советуете?
— Я вам говорю о том, что вы можете сделать.
— А вы не можете уйти сейчас, — сказала она. — Рёбра ещё не зажили. Плечо тоже. Если вы уйдёте сейчас — неизвестно, чем это кончится.
— Я понимаю.
— И я это понимаю. Поэтому ешьте суп.
Он посмотрел на неё с тем же выражением, что в первый день — удивлённым, почти растерянным.
— Галина Степановна.
— Что.
— Вы странная.
— Мне говорили. — Она встала, убрала со стола хлеб, прикрыла его полотенцем. — Вы знаете, что меня больше всего беспокоит?
— Что?
— То, что я не знаю, кто вас так отделал. Если это те, кто ищет, — они могут искать здесь. Я живу на краю посёлка. Если придут — я ничего сделать не смогу.
Он помолчал.
— Не придут.
— Откуда вы знаете?
— Потому что те, кто меня искал, думают, что я мёртв. Я лежал там двое суток. Они не возвращаются проверять.
Галина Степановна поставила чайник.
— Значит, не полиция вас так.
— Нет.
— А полиция вас ищет по другому делу.
— Да.
Она налила чай, поставила кружку перед ним.
— Тогда расклад такой, — сказала она деловито. — У нас ещё примерно неделя. Потом вы сможете идти. Куда пойдёте — ваше дело. Но пока вы здесь — живите тихо и не высовывайтесь. Договорились?
— Договорились, — сказал он. И снова это слово, которое ему давалось с усилием: — Спасибо.
— Пейте чай.
***
На десятый день он попросил иголку с ниткой.
— Куртку зашить, — объяснил. — Если можно.
— Зашейте пока, — сказала она. — Потом посмотрим.
Принесла нитки — у неё было целое хозяйство в жестяной банке из-под чая, доставшейся ещё от матери. Он выбрал нитку в цвет, долго вдевал в иголку — пальцы слушались плохо, рука ещё побаливала. Она наблюдала краем глаза.
— Давайте я, — предложила.
— Сам.
Он справился. Шил старательно, не торопясь, мелкими стежками — аккуратнее, чем она ожидала от человека с такими руками.
— Вы умеете шить? — удивилась она.
— Немного. Учили когда-то.
— Кто учил?
— Бабушка. — Он поднял иголку, проверил шов. — Она считала, что мужчина должен уметь всё, что умеет женщина, плюс ещё кое-что сверху.
— Правильная была бабушка.
— Правильная, — согласился он. Что-то в голосе изменилось — совсем чуть-чуть, но она заметила. — Она умерла давно.
— Жалеете?
— Жалею. — Он срезал нитку. — Особенно последние годы жалею. Редко навещал.
— Это бывает, — сказала Галина Степановна. — Думаешь, что успеешь, а потом оказывается — не успел.
— Да.
Она налила чай. Они сидели у окна — он с зашитой курткой на коленях, она с вязанием. Маруська дремала на подоконнике. Было тихо.
— У вас дети есть? — спросила она.
— Нет.
— Никогда не было?
— Никогда. — Пауза. — Так получилось.
— Бывает.
— Вы не спрашиваете, почему.
— Не моё дело, — сказала она.
Он посмотрел на неё.
— Галина Степановна. Вы когда-нибудь делали что-нибудь, о чём потом пожалели? Не в мелочах — по-крупному?
Она подумала.
— Делала. Один раз не согласилась с врачом — молодая была, боялась. А надо было настоять. Пациента потеряли. Молодой мужчина, тридцать два года.
— И что?
— И ничего. Живу с этим. Это не значит, что я виновата — врач принял решение, не я. Но я могла сказать громче, и не сказала. Вот это я помню.
— Как вы с этим живёте?
— Работала лучше, — сказала она просто. — После этого — лучше работала. Не молчала, когда надо было говорить. Это единственное, что можно сделать с такими вещами: вперёд не тащить, а переплавить во что-то нужное.
Он долго смотрел в окно.
— Красиво сказано.
— Неправда. Некрасиво. Но правда.
***
На одиннадцатый день она поехала в город — за продуктами и за лекарствами. Взяла Колюнину «Буханку», договорилась заранее.
Андрей остался один. Она не запирала его — зачем. Дала список: что полить, если вдруг выйдет в огород, накормить Маруську в два часа.
Вернулась к пяти. Маруська была сыта. В огороде кто-то подвязал помидоры — она не просила, просто увидела, что надо.
— Вы подвязали? — спросила она, разгружая пакеты.
— Видел, что клонятся.
— Спасибо.
Она положила на стол газету. Он посмотрел.
— Взяла в городе. Там про вас тоже есть.
— И что там?
— Немного. Разыскивается. Фотография другая — хуже качеством.
Он взял газету, пробежал глазами. Положил обратно.
— Старая фотография.
— Вы хотите объяснить? — спросила она.
— Нет.
— Ладно, — сказала Галина Степановна. Убрала газету в ящик для растопки. — Будем ужинать.
***
На двенадцатый день пошёл дождь — тихий, осенний, с утра до вечера. Андрей не выходил из комнаты. Она слышала, как он ходит — туда-обратно, несколько шагов.
В обед постучала.
— Войдите.
Он стоял у окна, смотрел на дождь. Обернулся.
— Что-то случилось?
— Нет. Суп готов. Но я подумала — может, вы хотите поесть здесь, на кухне. Скучно, наверное, одному.
Он помолчал.
— Хочу, — сказал он, немного удивлённо, словно не ожидал от себя этого ответа.
Пообедали вдвоём. За окном шелестел дождь, капли ползли по стеклу. Маруська устроилась на стуле рядом и дремала.
— Расскажите о своей работе, — попросил он вдруг.
— О фельдшерской?
— Да.
Галина Степановна удивилась — за все дни он ни разу не спрашивал о ней. Только она про него.
— Тридцать лет в посёлковом ФАПе, — сказала она. — Знаете, что такое ФАП?
— Фельдшерско-акушерский пункт.
— Знаете. Ну вот. Тридцать лет. До города — час езды. Скорая приедет — если повезёт, за сорок минут. Поэтому всё сама: роды принимала, переломы вправляла, инфаркты стабилизировала, пока везли. Детей прививала. Стариков навещала. Всех в посёлке знала по имени-отчеству и по диагнозу.
— Не надоедало?
— Нет. — Она подумала. — Надоедала бюрократия. Отчёты, справки, бланки. А работа — нет. Работа была живая.
— Почему ушли?
— Возраст. Да и посёлок стал меньше — молодёжь разъехалась, детей мало. ФАП закрыли, объединили с соседним. Поездила ещё два года туда на автобусе, потом поняла — хватит.
— Скучаете?
— По людям — скучаю. По работе как таковой — меньше. — Она усмехнулась. — А вот вы подвернулись — и опять при деле.
— Подвернулся, — повторил он. — Хорошее слово.
— Не обижайтесь. Это я так говорю.
— Я не обижаюсь, — сказал он. — Это, наверное, лучшее, что можно было про меня сказать. Подвернулся в нужное место.
За окном дождь зашелестел сильнее. Маруська открыла один глаз, убедилась, что всё в порядке, и снова задремала.
***
На тринадцатый день он сидел на крыльце и смотрел на закат, когда она вышла следом с двумя кружками.
— Позволите?
— Да, конечно.
Сели рядом. Закат был хорошим — оранжевым, с лиловыми краями, лес на горизонте чернел ровной полосой.
— Красиво, — сказал он.
— Осенью особенно. Летом как-то не замечаешь. А осенью — смотришь и думаешь: вот оно.
— Что «вот оно»?
— Ну, жизнь. — Она пожала плечами. — Я не умею красиво говорить. Просто — смотришь и думаешь, что живёшь не зря.
Он долго молчал.
— Я давно так не думал.
— Как?
— Что живу не зря.
Галина Степановна покосилась на него. Он смотрел на закат. В профиль — другой совсем человек, не тот, что на экране. Усталый. Не страшный.
— Это поправимо, — сказала она.
— Не всегда.
— Всегда, — возразила она. — Пока живой — поправимо. Это я вам как медик говорю.
Он чуть усмехнулся — впервые за все дни, что она его знала.
— Вы оптимист.
— Я реалист. Просто видела много людей, которые думали, что всё кончено. И большинство из них потом жили ещё долго.
— Большинство?
— Ну, большинство. — Она отхлебнула чай. — Медицина не всесильна. Но она многое может.
Они посидели молча ещё. Маруська вышла из дома, потёрлась о ногу Андрея и уселась рядом.
— Она вас признала, — заметила Галина Степановна.
— Я заметил.
— Это хороший знак. Маруська плохих людей не любит.
— Маруська не знает, кто я.
— Кошки знают лучше нас, — сказала Галина Степановна. — У них другое чутьё.
Он ничего не ответил. Погладил кошку одним пальцем — осторожно, будто пробуя. Маруська зажмурилась.
***
На четырнадцатый день он сказал, что уйдёт утром.
Она кивнула.
— Ноги держат?
— Держат.
— Плечо?
— Ноет, но терпимо.
— Повязку смените через три дня. Найдёте, где?
— Найду.
Она пошла на кухню, собрала в пакет: бинты, антисептик, таблетки от воспаления, которые купила в городе. Добавила деньги — не много, сколько было в кошельке. Он увидел деньги и нахмурился.
— Не надо.
— Надо. У вас ничего нет. Не спорьте.
Он помолчал. Взял пакет.
Вечером сидели на кухне, пили чай. Маруська устроилась у него на коленях — неожиданно, он даже не сразу понял, что делать руками. Потом начал гладить — неловко, но кошка не ушла.
— Андрей, — сказала Галина Степановна. — Я всё равно не понимаю, что произошло. И не пытаюсь.
— Я знаю.
— Но я хочу спросить одно. Вы можете не отвечать.
Он поднял глаза.
— Вы сделали что-нибудь такое, за что вам стыдно?
Долгое молчание.
— Да, — сказал он наконец.
— Можете это исправить?
Ещё пауза.
— Не знаю.
— Тогда попробуйте узнать, — сказала она просто. — Это единственное, что я вам скажу.
Он смотрел на неё.
— Вы не спрашиваете подробностей.
— Зачем? Вы сами знаете подробности лучше меня.
— Большинство людей хотели бы знать.
— Большинство людей, — сказала Галина Степановна, — живут чужими историями, потому что своих не хватает. У меня хватает.
Маруська замурчала.
***
Он ушёл в семь утра — раньше, чем просыпаются соседи. Она дала ему куртку мужа — старую, но тёплую, без прорех. Он взял без возражений.
У калитки остановился.
— Галина Степановна.
— Да.
— Если всё это кончится плохо для меня — вы не пожалеете, что помогли?
Она подумала честно.
— Не знаю, — сказала она. — Но и не жалею сейчас. Значит, будем считать — правильно сделала.
— Логика у вас железная.
— Фельдшерская.
Он кивнул. Почти протянул руку — и она сама шагнула вперёд, пожала. Рука у него была большая, крепкая, и не такая холодная, как две недели назад в лесу.
— Идите, — сказала она. — И не попадайтесь больше.
— Постараюсь.
Он пошёл по дороге. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Маруська сидела рядом на дорожке и тоже смотрела.
— Ну вот, — сказала Галина Степановна кошке. — Ушёл.
Маруська не ответила. Потёрлась о ногу и пошла обратно в дом.
Галина Степановна постояла ещё минуту у калитки. Утро было холодным, пахло прелью и яблоками. Где-то далеко, за лесом, гудел поезд.
Она зашла в дом, поставила чайник, достала вязание. За окном потихоньку светало.
Через час она позвонила дочери — просто так, поговорить. Дочь удивилась: обычно Галина Степановна звонила по воскресеньям.
— Мам, всё нормально?
— Нормально. Как вы там?
— Да всё хорошо, суета обычная. Ты как?
— Тоже хорошо, — сказала Галина Степановна. — Антоновка в этом году — загляденье. Приедешь за вареньем?
— Приеду, мам. На следующей неделе.
— Жду. — Она немного помолчала. — Дочка, у тебя всё хорошо на работе?
— Нормально. А что?
— Ничего. Просто спрашиваю. — Она посмотрела в окно на пустой двор, на яблоню, на морковную ботву. — Работай хорошо. Делай что можешь. Остальное образуется.
— Мам, ты точно в порядке?
— В полном, — сказала Галина Степановна. — Целую тебя.
Положила трубку. Взяла вязание.
Маруська запрыгнула на колени, потоптала, устроилась. Замурчала.
За окном рассветало. В лесу, где две недели назад она нашла незнакомого человека с пустыми карманами и ножевым в плечо, пели птицы. Осень делала своё дело: листья падали, воздух холодел, земля пахла так, как умеет пахнуть только октябрь.
Галина Степановна вязала и думала ни о чём.
Только иногда — совсем чуть-чуть — о том, что бывают люди, которым нужно просто, чтобы кто-то не задавал лишних вопросов.
И что это, может быть, тоже лечит.