Запахло мамиными пирогами ещё в подъезде — тот самый, детский, с корицей и ванилью, от которого всегда наворачивались слёзы. Полина поднялась на третий этаж, и ключ никак не хотел попадать в замочную скважину — пальцы дрожали. Тяжёлая сумка с вещами резала плечо, а внутри что-то тупо и больно колотилось, как о стену.
Дверь открылась до того, как она успела позвонить. Мама стояла на пороге в своём старом фланелевом халате, пахнущем мятным чаем и «Звёздочкой», и внимательно смотрела долгим взглядом, который видит всё насквозь.
— Ну что, семейная жизнь не удалась? — спросила мама, и голос у неё был ровный, будто она спрашивала, не хочет ли Полина супа.
— Не удалась, — выдохнула Полина и сама удивилась, потому что на губах вдруг появилась улыбка. Странная, виноватая, освобождающая. Как будто с плеч сбросили мешок с мокрыми тряпками.
Она шагнула вперёд и просто уткнулась макушкой в мамино плечо, прямо в мягкую ткань халата. Запах родного дома ударил в нос: стиральный порошок, старые книги, герань на подоконнике и чуть-чуть жареного лука с кухни. Мамина ладонь легла на спину, медленно прошлась от лопаток до поясницы, разминая затёкшие мышцы. Это означало: «Всё, дочка, проехали. Ты дома. Ты прощена».
— Садись чай пить, — мамин голос дрогнул от смешка, — а я тебе расскажу о том, что «я же тебе говорила».
Горячий пар от заварного чайника осел на стёклах. Полина рухнула на кухонный табурет с продавленным сиденьем, где они с сестрой в детстве калякали по ночам. Руки сами потянулись к пузатой чашке. Мама поставила на стол тарелку с пирогом.
— Ох, ты была права, как всегда, — Полина сжала чашку ладонями, чувствуя, как тепло ползёт от пальцев к запястьям. — Нельзя начинать совместную жизнь с мужчиной, не узнав мужчины.
Она отхлебнула — сладкий, терпкий чай обжёг рот, и вместе с этим жаром куда-то отпустило.
Познакомились они полгода назад, в июне. Полина тогда ещё носила лёгкие платья и пахла солнцем и клубникой с рынка. Он — разведённый, на шесть лет старше — показался ей надёжной стеной. Говорил мягко, смотрел в глаза, помог донести сумки до дома. Добрый. Заботливый. Работящий, в конце концов.
Через три месяца, когда на улице уже пахло прелыми листьями и первыми заморозками, она согласилась переехать к нему. В трёхкомнатную квартиру на Карла Маркса.
С первого шага в прихожую её встретил запах застоявшейся пыли и старого табака — въевшегося в обои, в шторы, в подушки дивана. Квартира была холодная, неуютная, как гараж. В ванной — рыжие разводы на кафеле. На кухне — горы немытой посуды, и холодильник гудел как больной, а внутри — забытая полгода назад селёдка в тарелке, которую Полина нашла с закрытыми глазами и выкинула, содрогаясь.
Она взялась с энтузиазмом, почти с остервенением. Восьмичасовой рабочий день в офисе — потом маршрутка, потом до девяти вечера с тряпкой и порошком. Она драила плиту, пока не начинала блестеть, мыла полы на четвереньках, стирала шторы, которые, как оказалось, были вовсе не серыми, а белыми с цветами.
Руки пахли чистящими средствами, а наградой служил его поцелуй в лоб и фраза: «Молодец, Полин, уютно». На любую просьбу помочь — «Устал после смены. Сутки же». Или: «Мне отдохнуть надо, завтра опять на сутки». График у него был сутки через двое, и эти двое он проводил на диване. Лежал. Смотрел телевизор. Ждал ужина.
Она понимала. Устаёт мужчина. Работа тяжёлая, монтажник-высотник. Ноги гудят, спина болит. Она тёрла, варила, гладила, складывала его робу стопочкой на стиральной машине.
В тот вечер она пришла — ноги гудели, голова чугунная. В маршрутке кто-то чихнул ей в затылок, потом намочило туфли, когда обходила лужу, и вообще на душе было так мерзко, как будто её выжали. Она легла рядом на диван, пахнущий теперь кондиционером. Он лежал под пледом, пульт в руке — щёлкал каналы.
— А ужин приготовить? — спросил он, не отрываясь от экрана. И добавил равнодушно: — Ещё робу мою постирать надо. Завтра на смену.
Роба — синяя, грубая, с пятнами мазута и запахом пота — лежала в тазу в прихожей. Полина смотрела в потолок, чувствуя, как горячая волна поднимается от живота к горлу.
— Не хочу, — сказала она тихо и не узнала свой голос. — Я устала. Приготовь что-то сам. И робу в машинку запихни. Я потом развешу.
На секунду повисла тишина. Только холодильник загудел и где-то на улице затормозила машина.
– А ты мне зачем? – спросил он. Она с улыбкой пожала плечами.
Потом его как прорвало. Он сел на кровати, лицо покраснело, глаза стали чужие, злые. Он кричал, что она эгоистка, что он работает, что она должна, что он её приютил, а она... Полина слышала только отдельные слова — они били как пощёчины. Запах его злости — резкий, потный, кислый — перебил даже чистоту квартиру. Она сжалась в комок, а он, отдышавшись, вдруг стал спокойным-спокойным.
— Ладно, — сказал он ледяным голосом. — Собирай свои вещи.
Он сам помог ей запихнуть джинсы, свитера, косметику в сумку. Даже такси вызвал — кинул телефон на стол. У подъезда не поцеловал. Не сказал «пока». Просто закрыл дверь.
Машина пахла кожей и сигаретами водителя. Полина смотрела на убегающие огни витрин и плакала без звука — так, что слёзы капали на куртку.
А теперь она сидит на маминой кухне. На столе — пирог с яблоками, разрезанный на толстые ломти. На плите булькает суп.
— Ешь, — мама пододвигает тарелку. — И рассказывай. Всё. С самого начала.
Полина берёт вилку, и на ней — домашнее тесто, хрустящая корочка, горячие яблоки с корицей. Первый кусок застревает в горле. Она сглатывает, улыбается сквозь слёзы и понимает: дома хорошо. Здесь пахнет счастьем. Тем настоящим, которое не надо заслуживать.