Бурана нашёл Серёжа. Семь лет назад, на трассе между Тулой и Орлом.
Щенок сидел на обочине – мокрый, трясущийся, с рыжим ухом, залепленным грязью. Фуры проносились мимо, обдавая его ветром, а он сидел и не двигался.
Серёжа остановил машину, вышел, присел на корточки.
– Пап, ну не могу я его тут оставить, – сказал он отцу по телефону.
– Серёж, ну куда нам собаку...
– Пап. Не могу.
Отец вздохнул. Сказал: «Ладно, бери. Только сам за ним и ухаживай». Серёжа ухаживал. Кормил, гулял, возил к ветеринару, а зимой пускал в дом, хотя мать всякий раз поджимала губы и говорила: «Собаке – место на дворе».
Серёжа отвечал: «Мам, он не собака. Он – друг».
А потом Серёжи не стало.
Два года назад. Гололёд, встречная полоса, удар. Валерию позвонили в шесть утра. Он стоял на кухне дачного дома, держал телефон обеими руками и не мог понять, что ему говорят. Слова были простые – авария, скончался, соболезнуем. А он не мог.
Тёмке тогда было шесть. Он не плакал на похоронах – просто стоял, держал деда за руку и смотрел. Маму он даже не помнил – она умерла, когда ему и трех лет не было.
С тех пор Буран стал Тёмкиным. Или Тёмка – Бурановым. Они были неразлучны: вместе на речку, вместе в лес, вместе на крыльце вечером – мальчик на ступеньке, пёс у ног, и оба молча смотрят, как садится солнце. Валерий глядел на них из окна и всегда думал одно и то же: Серёжа, ты видишь? Он его не бросил.
А потом – квартира. Двушка в Туле, от предприятия. Люда ходила по комнатам, трогала стены, щупала батареи и улыбалась: «Ну вот! По-человечески заживём!» И как отрезала: «Собаку в деревню. В квартиру нельзя».
Бурана увозили в августе. В субботу, рано утром, пока роса ещё не высохла.
Сосед дядя Коля подогнал свой «уазик», откинул борт. Валерий вывел Бурана из будки на поводке, новом, купленном вчера, как будто это что-то меняло. Пёс шёл спокойно. Не упирался, не скулил. Только оглядывался – раз, другой, третий – искал Тёмку.
Тёмка стоял на крыльце. Люда держала его за плечи – крепко, двумя руками, как держат тех, кто может рвануть.
– Тёма, не надо, – говорила она. – Ему там будет хорошо. Там двор, поле, свобода.
Мальчик молчал. Только смотрел, как дед ведёт Бурана к машине. И пёс, как будто почувствовал, остановился. Обернулся. Посмотрел на Тёмку.
Валерий поднял его в кузов. Буран встал, упёрся лапами в борт и не отводил глаз от крыльца. Дядя Коля завёл мотор. Машина тронулась.
– Буран! – крикнул мальчик.
Пёс не залаял. Только стоял и смотрел, пока дом, крыльцо и маленькая фигурка на нём не растворились в пыли просёлочной дороги.
Вот так это выглядит. Когда предают, а называют словом «пристроили».
В Липках его встретили нормально. Фёдор, крупный, молчаливый мужик лет семидесяти, похлопал Бурана по спине и сказал: «Ну, живи». Зинаида, его жена, поставила миску с кашей и мясом. Будка была новая – из свежих досок, пахла смолой и опилками. Двор – большой, огороженный, с яблонями и малиной.
Хорошее место. Для любой собаки – рай.
Буран не ел. Первый день, второй, третий. Лежал мордой к калитке, туда, куда уехал «уазик», и не шевелился. Только уши подёргивались, когда за забором проезжала машина. Каждую машину он провожал взглядом. И всякий раз опускал голову обратно на лапы.
Зинаида выходила, присаживалась рядом, гладила по голове:
– Ну что ты, дурачок? Ну поешь. Ну хоть водички попей.
Буран поворачивал голову. Смотрел на неё. И отворачивался.
Фёдор говорил: «Тоскует. Пройдёт. Все привыкают».
Не все.
На пятый день Зинаида вышла утром – будка пустая. У забора, в дальнем углу, – дыра. Подкоп. Земля разрыта, на досках – белая шерсть.
Фёдор позвонил Валерию.
– Сбежал твой. Ночью ушёл, подкопал забор. Ну, далеко не денется – тут пойма кругом, болота. Найдётся.
Валерий положил трубку. Посмотрел на Люду. Люда мыла посуду, не оборачиваясь.
– Сбежал Буран.
– Ну и что теперь? Видать, не судьба. Найдётся – пристроим куда-нибудь ещё.
Куда-нибудь ещё. Как вещь. Как старый шкаф, который таскают из квартиры в квартиру, а потом выставляют у подъезда – авось кто заберёт.
Тёмке не сказали. Тёмка и так молчал уже пятый день – ходил из комнаты в комнату, сидел на подоконнике, смотрел во двор. Люда говорила: «Перебесится». Валерий молчал. Он вообще после переезда много молчал.
А Буран шёл.
Сто километров – это не расстояние для машины. Час с небольшим по трассе. А для собаки – это целая жизнь.
Он шёл по просёлочным дорогам, через выгоревшие августовские поля, вдоль трассы, где фуры ревели так, что закладывало уши. Пил из придорожных канав мутную, тёплую воду с привкусом бензина. Ел то, что попадалось: корку хлеба на обочине, мышь-полёвку в поле, огрызок яблока у автобусной остановки.
На третий день заболели лапы. Подушечки стёрлись до мяса – на асфальте оставались бурые следы. Буран ложился в траву на обочине, вылизывал лапы, лежал час-два и вставал снова.
Он хромал. Но шёл.
Ночевал в лесополосах, под кустами, в заброшенных сараях. Один раз – на заправке, за мусорным баком. Заправщик вынес миску с водой и половину своего бутерброда. Буран съел, лизнул руку и пошёл дальше. Заправщик долго смотрел ему вслед и качал головой.
Он не знал дороги. Не помнил поворотов, перекрёстков, мостов. Но он знал направление – то самое, необъяснимое, невидимое, как стрелка компаса, вшитая куда-то между рёбрами. Туда. К дому, где скрипит калитка, где пахнет Тёмкиными кедами и Валериным табаком, где на крыльце его место. Только его.
На седьмой день он увидел посёлок.
Буран узнал свой дом издалека – по забору, по крыше, по берёзе у ворот. Берёза большая, раскинула ветки, и под ней всегда была тень, та самая, в которой Буран лежал в жару, положив морду на лапы.
Он ускорил шаг. Захромал сильнее. Последние двести метров он почти бежал.
Калитка заперта.
Буран ткнулся носом в щель между досками. Принюхался. И замер.
Не пахло. Ничем не пахло. Ни дымом от мангала, ни Людиным борщом, ни Тёмкиными сандалиями на крыльце, ни Валериным табаком. Ничем. Пусто.
Он просунул морду в щель и увидел пустой двор. Тёмкин велосипед, тот синий, с ободранным крылом, исчез. Занавесок в окнах нет. Стёкла голые, тёмные, как глаза мёртвой рыбы.
Только будка. Его будка. Стояла у забора, накренившись набок, пустая, с провалившейся крышей.
Никого.
Буран лёг у калитки. Положил морду на лапы. И стал ждать.
Он ждал так, как умеют ждать только собаки – без надежды и без отчаяния, без счёта времени, без вопроса «придут или не придут». Просто ждал. Потому что это его дом.
Час. Два. Пять. Солнце прошло над головой, покатилось к лесу, село за деревья. Стало холодно. Августовские ночи под Тулой уже не летние – тянет сыростью от реки, роса ложится на шерсть, и к утру она становится мокрой, тяжёлой. Буран не двинулся.
Утром пришла баба Нюра. Соседка, через два дома, – маленькая, сухая, в цветастом платке. Шла к колодцу и увидела.
Остановилась. Прижала руку ко рту.
– Господи... Буранка?!
Пёс поднял голову. Посмотрел. Хвост дёрнулся один раз.
– Господи, откуда ты?! – баба Нюра присела, протянула руку. – Широковы же уехали! Неделю как! В город, в квартиру!
Буран понюхал её ладонь. Знакомый запах – хозяйственное мыло, укроп, земля. Баба Нюра. Она всегда давала ему сахар через забор.
Он опустил голову обратно на лапы.
Баба Нюра заплакала. Прямо тут, у калитки, стоя на коленях в мокрой траве. Плакала и гладила его по голове, грязной, в репьях, со сбитым рыжим ухом. Потом поднялась, вытерла лицо фартуком и пошла домой. Вернулась с миской – каша, хлеб, куски варёной курицы. Буран ел жадно, давясь, не прожёвывая. ъ
Но от калитки не ушёл.
Баба Нюра достала телефон. Набрала номер Валерия. Гудок, второй, третий. Голос глухой, сонный.
– Валерий, это Нюра, соседка. Буран ваш вернулся.
Тишина.
– Слышишь? Пришёл. Откуда-то пришёл – хромой, тощий, страшный. Лапы все в крови. Лежит у калитки вашей. Ждёт.
Валерий молчал. Долго. Баба Нюра слышала, как он дышит.
– Мы, мы забрать не можем, Нюр. Квартира. Соседи. Люда...
– Валера. Он сто километров прошёл. Ты слышишь меня? Сто. К вам.
– Я слышу. Но... мы не можем.
Баба Нюра положила трубку. Постояла. Посмотрела на Бурана, который лежал у чужой уже калитки и смотрел на дорогу, ту, по которой когда-то уехал «уазик».
И заплакала снова.
А в Туле, в новой двушке на третьем этаже, Тёмка сидел на подоконнике и рисовал. Он рисовал каждый день одно и то же: дом, забор, берёзу и большую белую собаку с рыжим ухом. Люда видела рисунки и поджимала губы. Валерий видел – и выходил курить на балкон.
В тот вечер Люда разговаривала по телефону с подругой. Тёмка был в своей комнате – считалось, что он спит. Но он не спал. Он лежал и слушал, как бабушка говорит в коридоре, понизив голос:
– ...вернулся, представляешь? Нюра звонила. Сто километров пёс отмахал. Хромой пришёл. Лежит там у ворот, ждёт. Ну а что мы сделаем? Квартира, соседи, ты же понимаешь.
Тёмка встал. Вышел из комнаты. Люда увидела его лицо и запнулась на полуслове.
– Буран вернулся? – спросил мальчик. Голос ровный, тихий. Не детский.
– Тёма.
– Он вернулся?!
– Тёма, мы не можем его забрать, ты же понимаешь, здесь квартира, соседи.
– Он вернулся к нам! – Тёмка кричал. Впервые в жизни кричал на взрослых, на бабушку, которую слушался всегда. – А вы – «соседи»?! Вы его бросили! Папа бы никогда так не сделал! Никогда!
Люда побелела. Тёмка развернулся, убежал в комнату, хлопнул дверью. Слышно было, как он плачет – зло, навзрыд, захлёбываясь.
Валерий стоял в дверях кухни. Он слышал всё. Каждое слово. Особенно последнее.
«Папа бы никогда так не сделал».
Он сел за стол. Положил руки перед собой. И вспомнил Серёжу. Как тот стоял на обочине, держал мокрого щенка на руках и говорил в телефон: «Пап, не могу я его тут оставить».
Не мог. И не оставил.
Валерий уехал в пять утра. Не сказал Люде ничего, просто оделся, сунул ноги в ботинки и вышел. Электричка, потом автобус, потом три километра пешком по просёлочной дороге. Августовское утро, туман над полем, тишина.
Он шёл и думал о Серёже. О том, как сын нёс щенка к машине, завернув в свою куртку. Как щенок дрожал и тыкался мордой ему в шею. Как Серёжа сказал: «Пап, я его Бураном назову. Потому что он белый, как снег. Ну, будет белый, когда отмоем».
Вот калитка. Забор.
И Буран.
Пёс лежал на том же месте, у ворот, на примятой траве. Грязный, худой, с запёкшейся кровью на лапах. Рыжее ухо в репьях, шерсть свалялась, рёбра торчат.
Валерий открыл калитку. Скрипнули петли.
Буран поднял голову. Не бросился, не залаял, не заскулил. Просто встал медленно, тяжело, подволакивая заднюю лапу. Подошёл. Ткнулся мордой в колено.
И замер.
Валерий опустился на корточки. Обнял пса обеими руками, зарылся лицом в грязную шерсть – она пахла дорогой, полынью, пылью. И ещё чем-то. Чем-то, от чего сжалось горло и защипало в глазах.
– Поехали домой, Буран, – сказал он хрипло.
Дома Люда стояла в коридоре. Руки скрещены, губы сжаты.
– И что ты скажешь соседям?
Валерий посмотрел на неё. Долго, спокойно.
– Соседям скажу – пусть попробуют выгнать.
Тёмка выбежал из комнаты босиком. Сел на пол прямо в прихожей, обхватил Бурана за шею и прижался щекой к грязной морде. Пёс тыкался носом ему в ухо – мокрым, горячим, живым. Мальчик плакал.
Лапы потом лечили. Репьи вычёсывали три вечера. Соседи поворчали неделю и перестали. Потому что Буран оказался тем, кем был всегда: тихим, спокойным псом, который просто лежит у двери и ждёт.
Ждёт, когда Тёмка придёт из школы. Когда Валерий вернётся из рейса. Когда скрипнет замок и в коридоре зашуршит куртка.
Ждёт, потому что умеет ждать. Потому, что это единственное, чему не нужно учиться, когда по-настоящему любишь.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: