Иногда моя левая нога просто подламывается посреди шага. Я падаю, и прохожие кидаются помогать, спрашивают, все ли в порядке. Мне тридцать два года, если что.
Каждое утро начинается одинаково: открыть глаза, прислушаться. За стеной гудят трубы, свет сочится сквозь штору серой полосой. Что сегодня будет болеть сильнее? Колено или поясница?
Шея или то место между лопаток, которое обычно ноет перед дождем?
Я опускаю ноги на пол, и холод линолеума поднимается по ступням, пока я жду, когда суставы согласятся работать. Три секунды, пять, иногда семь. Потом встаю, и начинается обычный день. На работе никто не знает, почему я каждый час поднимаюсь из-за стола и хожу по коридору.
Думают, что слежу за фигурой, а я не объясняю, в чем дело на самом деле.
***
Запах магнезии. Белый, меловой, он въелся в ладони так, что не отмывался даже мылом. Если закрыть глаза, я до сих пор чувствую его на кончиках пальцев. И сразу слышу хлопок тренерских ладоней. Резкий, как выстрел.
– Давай!
Не просьба и не поддержка, а приказ.
Той девочке было три, когда мать привела ее в зал. Я говорю «той девочке», потому что не могу представить, что это была я. Маленькая, гибкая, с тонкими запястьями и круглыми от испуга глазами. Мать сдала ее тренеру, как сдают вещь в ремонт. Вот, почините, сделайте лучше, чем вышло у меня.
Мать сама занималась гимнастикой. Ей даже нравилось, она говорила об этом таким голосом, каким говорят о первой любви, прикрывая ресницы, чуть растягивая слова. Участвовала на высоком уровне, но ни разу не была первой. В подростковом возрасте бросила, поправилась, тело изменилось. И эта незаконченная история засела в ней, как осколок, который не вышел на поверхность. Болит и не отпускает.
Естественно, она отдала в гимнастику меня, а отец безмолвно согласился. Он вообще всегда безмолвно соглашался.
Сидел на кухне над чашкой остывшего чая и кивал:
– Мать знает лучше.
Единственная его фраза, которую я запомнила из детства.
Потом был интернат. Это слово до сих пор отдает железом на языке, как если долго держать монету во рту. Жесткие матрасы, одинаковые тумбочки, линейка в коридоре, по которой нас строили каждое утро. Подъем в шесть, потом кросс и сразу в зал. Растяжка, от которой хотелось кричать, но кричать было нельзя, потому что рядом стояли такие же девочки с закушенными изнутри щеками, и ни одна не кричала.
Школы как таковой не было. То есть формально она была: парты, учебники, расписание. Но уроки шли между тренировками, и на них все сидели вареные, подперев головы руками. Учительница по математике один раз поинтересовалась, почему я не сделала домашнее задание.
Я честно призналась: после вечерней тренировки пальцы не держали ручку. Она посмотрела на мои руки и больше ничего не спрашивала.
***
Тело бунтовало. Что-то во мне постоянно хрустело, что-то не сгибалось, что-то опухало и не проходило неделями. Это был обычный фон, как гул вентиляции в зале. Однажды рука перестала слушаться, я терпела два дня, думала, просто сильный ушиб, пока тренер не увидел, как я щажу ее, и не отправил к врачу. Руку зафиксировали, а на следующий день я уже была в зале и делала то, что можно делать одной рукой. Никто не предложил отдохнуть.
Я вспоминаю это рваными кусками, без порядка. Вот скрип брусьев под ладонями, содранные мозоли, которые заклеивали пластырем. И снова снаряд. Вот ночь в палате, когда соседка плакала в подушку, а я лежала и считала трещины на потолке.
От матраса пахло хозяйственным мылом и чужим потом. Все это без хронологии, наплывами.
Вот мать приехала на выходные, и я бежала к ней через двор, а она первым делом посмотрела на мой живот. Не на мое лицо, а на живот…
А вот больница, и это, наверное, самое странное из всего, что я помню. Было лето, каникулы, и я попала в дорожную историю. Поранила руки, врачи обработали и забинтовали. Медсестра пахла ромашковым кремом, и от этого запаха хотелось зареветь, потому что так пахла бабушка, к которой меня никогда не отпускали надолго.
Я лежала на больничной койке и впервые за долгое время чувствовала, как тело расслабляется. Целиком, не частями, не на минуту между подходами, а по-настоящему.
Руки болели от ран, но это была другая боль, понятная и честная.
Не та, которую тебе причиняют специально, чтобы ты стала лучше. Просто боль, которая случилась сама, без чьего-то замысла. Я лежала и думала: вот оно, счастье. Можно не вставать. Можно спать сколько хочешь. Никто не хлопнет в ладоши и не крикнет «Давай!»
Я отоспалась за всю жизнь за те дни в больнице. А потом вернулась в зал…
Еще я помню еду, точнее, ее отсутствие. Нас взвешивали каждую неделю, если стрелка на весах уползала вправо, тренер молча записывал в тетрадь, а потом порцию урезали. Каша без масла, кусок курицы размером с ладонь, стакан кефира на ночь. Есть хотелось постоянно.
Одна девочка прятала в тумбочке печенье, которое привозила мама. Ее поймали и заставили делать отжимания при всех.
Печенье выбросили, и больше никто ничего не прятал.
***
Мать возила меня по тренерам. Это я тоже помню кусками, но каждый кусок одинаковый: незнакомый зал, незнакомый человек, я стою в купальнике, и он смотрит. Оценивает бедра, плечи, длину ног. Я втягивала живот автоматически.
До сих пор втягиваю, когда кто-то на меня смотрит, даже в очереди за кофе.
– Бедра широковаты, – констатировал один из них.
Мать чуть наклонила голову:
– Она подтянется.
Говорила обо мне в третьем лице, как будто меня здесь нет. Как будто я предмет, который можно доработать. Тот тренер не взял. И следующий не взял. И еще один сказал что-то про координацию, и мать всю дорогу домой молчала так, что хотелось стать меньше, вжаться в сиденье, исчезнуть.
На олимпиады я не попадала. У меня просто не было таланта, и это стало понятно задолго до того, как кто-то произнес это вслух. Но мать не могла смириться.
Она видела, как история повторяется, и ее продолжение оказалось ничем не лучше оригинала.
В семнадцать мое тело твердо решило: «хватит». Врач объяснил, что со спортом покончено. Мать стояла у окна в больничном коридоре и смотрела во двор. Не на меня, а во двор. Пальцы правой руки перебирали ремешок сумки, быстро, мелко, как четки. Она не поинтересовалась, больно ли мне, она уточнила, уверен ли доктор.
Потом дома она высказала все, что думает обо мне. Я не помню, что было после этих слов. Помню только, что звук выключился. Как будто кто-то нажал на паузу: рот матери двигался, но я ничего не слышала.
Горло перехватило, но я не заплакала, потому что разучилась к тому времени. В гимнастике плакать было нельзя.
***
Сейчас мне тридцать два, и мое тело ведет дневник, который я никогда не писала. Спина, суставы, связки, которые тянутся и не тянутся одновременно. Я не могу долго ходить. Не могу долго сидеть. На лестницах в метро перехожу на ту сторону, где поручень, потому что нога может подвернуться в любой момент.
Когда меняется погода, ноет все. Не в одном месте, а везде, и тогда я ложусь, слушаю, как за окном шумит дождь, и жду, пока пройдет. На руках до сих пор видны следы от того лета.
Тонкие белые линии, почти незаметные. Кожа грубая от мозолей, которые нарастали и сдирались годами.
Иногда коллега на работе берет меня за руку, чтобы показать что-то на экране, и я вздрагиваю. Не от боли, а от непривычки. Меня никто не трогал просто так, без цели. В зале тело хватали, направляли, подталкивали, но никогда не трогали просто так.
Друзей нет. Я не плохой человек, просто я не знаю, как это. В интернате дружить было некогда, а после интерната выяснилось, что все вокруг умеют что-то, чему я не научилась. Болтать ни о чем, отказываться, говорить «нет», «мне не нравится» и «хватит».
А с едой у меня до сих пор плохо. Я считаю себя толстой, хотя зеркало говорит обратное.
Каждый прием пищи начинается с подсчета калорий и заканчивается виной. В магазине беру продукт, кручу в руках, читаю состав, ставлю обратно. Беру снова, ставлю, так по кругу.
Иногда ухожу без покупки.
Зато я очень дисциплинированная. На мне можно ездить, и я довезу. Попросите, и я сделаю. Попросите еще раз, и я сделаю снова. Скажите, что я все сделала не так, и я кивну, извинюсь и переделаю. Я не умею давать отпор.
Не приучена, потому что меня учили другому: терпеть, слушаться, выполнять. Прыгать, когда хлопают в ладоши.
***
Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с матерью. Не вслух, конечно, а в голове. Спрашиваю: ты вообще меня видела? Не мои бедра, не мою координацию, не мои результаты. А меня? Видела, а?
Ты хотела, чтобы я стала лучшей версией тебя, исправленной и доработанной, без тех ошибок, которые допустила ты. Ты смотрела на меня и видела свой второй шанс.
А когда шанс сорвался, ты назвала его всеми грубыми словами, которые только смогла вспомнить.
Ты никогда меня ни о чем не спрашивала. После соревнований, на которых я снова не попала даже в десятку, ты молча вела меня к машине. Молча. Я шла на полшага позади и видела твою спину, прямую, напряженную. Знала, что дома будет:
– Значит, мало тренируешься.
И я кивну. Потому что так проще, потому что спорить с тобой я не умела, даже не пробовала.
Ты знаешь, что я ни разу не слышала от тебя «прости»? Ни разу, даже когда врач объяснял, что нагрузки были не по возрасту, что детское тело не рассчитано на такой объем.
Ты стояла и слушала с каменным лицом. Потом мы вышли, и ты процедила:
– Он просто перестраховывается.
Я не знаю, злюсь я или нет. Злость требует сил, а у меня их мало. Вся сила ушла на тренировки, на интернат, на эту бесконечную гонку за одобрением, которого не было и не будет теперь никогда. Может, это и не злость. Может, просто усталость, от которой не удалось отдохнуть даже в больнице тем летом. Потому что потом я вернулась в зал.
А может, я просто привыкла. К боли привыкаешь, к молчанию отца привыкаешь, к тому, что тебя оценивают, тоже привыкаешь.
Я привыкла ко всему, и это, пожалуй, главное.
Еще я думаю, если бы мать стала первой, если бы получила свою медаль, я бы росла иначе? Играла бы во дворе, ела мороженое, гоняла на велосипеде? Или она все равно отдала бы меня в зал?
На это нет ответа. И не будет.
***
Утро. Ноги на холодный линолеум, левое колено щелкает, но держит. Встаю, иду в ванную комнату, смотрю в зеркало. Втягиваю живот, потом ловлю себя на этом и перестаю.
Вчера в магазине подвернулась нога, и я упала возле кассы. Кассирша выбежала, помогла подняться, спросила:
– Вам плохо?
Я ответила:
– Нет, все нормально.
Улыбнулась и извинилась, хотя извиняться было не за что.
Все нормально. Я привыкла.
Матери уже нет на свете, а я все ношу в себе эти странные чувства. Отпустить пока не могу.