— Ира? Ты чего так рано? — Миша высунулся из кухни. В руках он держал мою любимую кружку. Ту, с тонким краем, которую мне подарил отец.
Он прихлебывал из нее чай и улыбался. Но глаза бегали. Михаил всегда так делал, когда знал, что накосячил. Но в этот раз это был не просто косяк. Это было что-то покрупнее.
— Это что такое? — я кивнула на гору обуви. Голос подвел, прозвучал тише, чем хотелось бы.
— Ну, заходи, чего ты в дверях... — Миша подошел, попытался взять меня за локоть. Я отстранилась.
Из комнаты выплыла Оксана. Сестра его. В моем шелковом халате. Тот, который я покупала в отпуске, в Питере, за восемь тысяч. Она подпоясала его так туго, что тонкая ткань пошла складками. В руках она держала телефон.
— Ой, Ирочка, привет! А мы вот... располагаемся потихоньку. Миша сказал, ты не против будешь, — Оксана улыбнулась. Зубы у нее были желтоватые, и эта улыбка прямо впилась мне в виски.
— Михаил, — я посмотрела на мужа. — В спальню. Живо.
— Да ладно тебе, Ир, — Миша поставил кружку прямо на тумбочку. Без подставки. На полированном дереве тут же начало расплываться белесое кольцо. — У Оксанки проблемы в Липецке. С квартирой там беда, на авито их кинули, деньги забрали. Ну не на вокзале же им с детьми сидеть?
— С детьми? — я почувствовала, как внутри что-то лопается. Медленно. Со скрипом.
Из гостиной донесся грохот. Потом детский визг. Что-то тяжелое упало на ламинат. Мой телевизор? Ваза?
— Мама, а где тут мультики включить?! — проорал чей-то бас. В коридор выскочил пацан лет десяти. В грязных носках.
— Сашенька, сейчас дядя Миша включит, подожди, — сладко пропела Оксана. Она даже не посмотрела на меня. Просто прошла мимо, задев плечом.
Я прошла на кухню. На столе — гора грязной посуды. Остатки какого-то супа, крошки хлеба, открытая банка шпрот. Запах... Господи. В моей квартире всегда пахло лавандой и чистым полом. А сейчас — общежитием.
— Ир, ну ты чего молчишь? — Миша зашел следом. — Они на пару недель. Пока Оксана работу найдет, жилье подыщет. Мы же свои люди. Помочь надо.
— Ты их прописал? — спросила я, глядя на пятно от шпротного масла на скатерти.
Миша замялся. Поправил рукав домашней кофты.
— Ну... временно. Оксане же надо детей в школу устроить. Там без регистрации никак. Я в МФЦ вчера ходил, подали заявление. Ты же сама говорила, что семья — это главное.
Я села на табуретку. Ноги стали ватными.
— Вчера? — я подняла на него взгляд. — Моя квартира. Наследство от бабушки. Куплена до нашего брака, Миш. Ты как это сделал без меня?
— Да ладно тебе, — он отмахнулся и полез в холодильник. Достал мою нарезку «Индилайт», которую я себе на ужин брала. — Через Госуслуги всё. У меня же твой пароль сохранен в браузере. Ты сама давала, когда я на налоги подавал. Чего ты проблему на пустом месте строишь?
— Истеричка, — донеслось из коридора. Тихий шепот Оксаны. Совсем не добрый.
Я молчала. Только смотрела, как муж берет кусок ветчины прямо руками и запихивает в рот.
— Кто позволил вам распоряжаться моей квартирой? — спросила я очень тихо. Холодно.
Миша перестал жевать. Замер.
— Ир, ну не начинай. Не порть вечер. Нам еще кровать вторую из гаража везти, пацанам спать не на чем.
Я встала. Спокойно. Поправила сумку на плече.
— Понятно.
Внутри была пустота. Прозрачная такая, как лед в феврале на Оби.
Утро началось с запаха несвежих носков. В моей, блин, спальне.
Я открыла глаза. В углу, на любимом кресле-качалке — том самом, с мягким велюром — висели штаны Михаила. И чья-то детская куртка. Грязная. Прямо на обивке. Песок осыпался на ковер.
— Ир, ты встала? — Миша заглянул в комнату. В зубах зубочистка. В руках мой планшет. — Там Сашка завтракать хочет. Оксанка не знает, где у тебя сковородка нормальная. Ну, та, с антипригарным.
— В шкафу, снизу, — я села на кровати. Голова гудела, будто по ней танком проехали. — Миш, убери это. С кресла. И куртку детскую тоже.
— Да ладно тебе, не развалится оно, — он подошел и небрежно хлопнул по спинке кресла. Оно скрипнуло. Жалобно так. — Слушай, тут такое дело... Оксане на садик надо малого устроить. В частный пока. Там взнос попросили. Тридцать две тысячи. Поможешь?
— Тридцать две тысячи? — я натянула тапки. — Миш, у меня ипотека на ту, мамину квартиру. И коммуналка за эту выросла из-за ваших гостей.
— Ой, началось, — он поморщился, выковыривая что-то из зубов. — Ты же у нас богатая. Аналитик, блин. Бабло лопатой гребешь. Пятьдесят семь штук вчера упало, я видел.
Я прошла в ванную. На зеркале — мутные отпечатки маленьких ладоней. И воняет дешевым лаком для волос. Оксана. Сто процентов она. Моя дорогая сыворотка за четыре тысячи стояла открытая. Без крышечки. Сохла.
— Ира, а где твой фен? — Оксана вынырнула из-за двери коридора. — Мой сгорел, кажется. Или я его в Липецке забыла.
Она уже была в моей косметичке. Вытащила помаду «Chanel». Красную. Совсем новую, я ее только на прошлый день рождения купила.
— Положи на место, — я выхватила тюбик. — И фен не дам. Свой иметь надо.
— О господи, — Оксана закатила глаза и громко цокнула языком. — Миш! Твоя опять кусается! Жалко ей!
— Ир, ну реально, — Миша стоял за спиной. — Тебе жалко? Пользуйся, Оксан, не спрашивай. Мы же одна семья теперь.
Я закрыла дверь в ванную на щеколду. Щелк. Тонкий, слабый звук. Единственная преграда. В зеркале на меня смотрела чужая женщина. Серая кожа, синяки под глазами. Плечи опущены.
Достала телефон. Руки дрожали так, что я дважды вводила графический ключ.
Зашла в «Госуслуги». История действий. Так... Вчера. 14:20. Вход из Новосибирска. IP-адрес знакомый — его ноутбук, он всегда к моему вай-фаю цепляется.
«Заявление на регистрацию по месту пребывания».
Статус: «Принято в обработку».
Он даже не скрывался. Просто зашел и нажал кнопку. Моим паролем, который я сдуру сохранила в браузере год назад, когда он налоги свои оплачивал.
Вышла в коридор. Миша возился с телевизором, пытался Сашке мультики включить.
— Ты зачем это сделал? — я сунула ему телефон под нос. Экран светился синим.
— Что именно? — он даже не повернулся. Ковырял пультом в зубах.
— Прописал их. В мою квартиру.
— Ой, не нуди, — он стукнул кулаком по плазме. — Это временно. На полгода всего. Им льготы нужны, пособия. Ты всё равно эту хату не продаешь. Какая тебе разница?
— Моя разница в том, что это моя собственность, Миша! — я почти сорвалась на крик, но вовремя прикусила язык. — И ты украл мой пароль.
— Украл? — он наконец обернулся. Глаза сузились. Злые, колючие. — Слышь, «собственница». Мы три года живем. Я тут обои клеил. Я кран чинил. Мое — это твое, твое — это мое. Поняла? Ты не борзей. А то ведь я могу и передумать насчет «мирно жить». Оксанка баба боевая, она быстро тебе место укажет, если хвост занесешь.
Я кивнула. Просто кивнула. Внутри всё заледенело. Спорить? Смысла нет. Он не слышит. Он уверен, что я — его придаток.
Собралась за пять минут. Схватила сумку, папку с документами (ту, что за кроватью в чемодане прятала).
— Ты куда? — Миша преградил путь в прихожей. Наступил своей грязной пяткой на мой ботинок.
— На работу.
— Деньги переведи. Семь тысяч кинь на Сбер. Нам на продукты. Сашка мясо хочет, говядину. В холодильнике одни твои йогурты дурацкие остались, — он ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз.
— Нет, — я посмотрела ему прямо в глаза.
Миша медленно убрал руку с косяка.
— Повтори?
— Нет, Миша. Денег нет. Всё ушло на ипотеку, — я обошла его, стараясь не задеть плечом.
Выскочила в подъезд. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать.
Метро «Студенческая». Ветер с Оби прошивает пуховик насквозь. Холод собачий, а я даже шарф забыла.
Доехала до «Речного вокзала». Там на Зыряновской, 63 — МФЦ. Знакомое здание. Раньше я тут документы на дачу оформляла.
Зашла. Очередь. Душно. Пахнет мокрыми куртками и дешевым кофе из автомата.
Взяла талон. Села на жесткий стул. Достала телефон.
Приложение банка. «Т-Банк». На счету — сто четырнадцать тысяч. Моя «заначка». Полгода откладывала, премии за квартал туда сливала.
«Перевод».
Сумма: 110 000.
Получатель: Елена Сергеевна (моя мама).
Сообщение: «Мам, подержи у себя. Срочно».
Палец замер над кнопкой. Если нажму — он увидит. У него же уведомления на мой счет приходят, я сама когда-то настроила, чтобы он видел: я не транжира.
Нажала.
Телефон пискнул. «Операция выполнена».
Через секунду — звонок. Мама. Сбросила. Не сейчас.
Теперь у меня на карте — четыре тысячи триста рублей. На проезд и хлеб. До зарплаты — две недели.
Достала из папки выписку из ЕГРН. Ту, что вчера по пути домой в киоске распечатала.
Собственник: Афоньшина Ирина Александровна. 1/1 доля.
Никаких Михаилов. Никаких Оксан.
Потом открыла бабушкину старую тетрадку в коленкоровой обложке. Там на последней странице был номер.
«Борис Николаевич. Охрана».
Дядя Боря. Мамин троюродный брат. В девяностые в милиции пахал, сейчас — замдиректора в ЧОПе. Суровый мужик, пахнет табаком и коньяком, но за своих глотку перегрызет.
Я набрала номер.
— Алло, дядь Борь? Это Ира... Да, племянница... Слушай, мне помощь нужна. Техническая. И юридическая немного... Нет, никто не умер. Пока. Просто в моей квартире завелись насекомые. Крупные такие. Надо дезинфекцию провести. Радикальную.
Борис Николаевич молчал три секунды. Потом хрипло хохотнул.
— Понял тебя, Иришка. Вечером буду. Ключи-то у тебя есть?
— Есть, — я посмотрела на свою связку с брелоком-котиком. — Но замки надо будет сменить. Сразу.
— Сделаем. Жди у «Галереи» в семь. Машину узнаешь?
— Узнаю.
Я положила трубку. Всё. Мосты сгорели. Дрова намокли.
Внутри была странная, пугающая тишина. Будто я уже не здесь. Будто я смотрю кино про какую-то другую Ирину.
А Миша уже писал в Ватсапе: «Ты чё, охренела? Где деньги? Счёт пустой! Вернись быстро, или я твои вещи на помойку выкину!»
Я не ответила. Заблокировала контакт.
Посмотрела на табло. Номер 142. Моя очередь.
Вернулась я уже за восемь. В подъезде воняло мокрым бетоном и куревом — соседи опять дымили на площадке, хоть и запрещено. Сапоги скользили по жиже, которую нанесли на ступеньки. В Новосибирске в марте так: то мороз, то каша из соли и песка, которая разъедает всё живое.
В квартире было шумно. Телевизор орал на всю мощь — какой-то мультик про роботов.
В прихожей добавился еще один баул. Синий, клетчатый. Рядом с ним стоял Миша.
— О, явилась, — он даже не обернулся. Копался в сумке, выудил оттуда блок сигарет. — Чё так долго? Оксанка уже заждалась.
— На работе задержали, — я прошла мимо, стараясь не задеть его плечом.
На кухне Оксана уже хозяйничала вовсю. На моей плите шкварчало что-то жирное. Брызги летели прямо на кафель, который я только в выходные оттирала.
Она обернулась. Лицо довольное. Прямо лоснится от торжества.
— Ира, ты не обижайся на брата, — она мешала что-то в сковородке моей лопаткой. — Он просто за нас горой. Слушай, мы тут подумали... Раз уж я прописана, давай по-хорошему. Ты мне ключи дубликат сделай, а то неудобно мне у Мишки выпрашивать.
— Ладно, — я опустила голову. — Сделаю.
Миша зашел на кухню, услышал. Ухмыльнулся так, что захотелось его этой самой сковородкой приложить.
— Вот! — он хлопнул ладонью по столу. — Можешь же, когда хочешь. Чё истерику утром закатывала? Знай своё место, и всё будет тип-топ.
Я достала телефон. Руки почти не дрожали. Почти.
— Миш, я перевела тебе тридцать пять тысяч. Там на садик Сашке и на продукты вам.
Он тут же выхватил свой телефон из кармана штанов. Посмотрел на экран. Глаза масляно заблестели.
— Ну вот, другое дело, — он подобрел мгновенно. Сразу голос стал вкрадчивым, противным. — А говорила — ипотека, денег нет. Нашла же. Молодец, Ирка. Давай, грей суп, садись с нами.
— Я не голодна, — я быстро ушла в спальню.
Закрыла дверь. На защелку.
Сердце ухало где-то в животе.
Открыла мессенджер. Сообщение от Бориса Николаевича висело в топе: «В семь утра они обычно уходят?»
Я быстро набрала ответ: «Да. Сашку ведут документы в школу подавать. Миша обещал проводить. Будут гулять долго, он Оксане город хочет показать».
«Понял. Машина будет у арки. Замки уже в багажнике. Мастера возьму своего, за пятнадцать минут управится».
Я удалила переписку.
Легла прямо в одежде на кровать.
За стенкой смеялась Оксана. Слышно было, как Миша открывает пиво. Пш-ш-ш. Звук его маленькой победы.
Они думали, что я сломалась. Что сорок тысяч — это выкуп за мой покой.
А это была просто цена их невнимательности.
Я смотрела в потолок, где в углу потихоньку расплывалось пятно от сырости.
Завтра в это время здесь будет тишина.
Семь утра. Новосибирск в это время — сплошная серая хмарь. Ветер с Оби такой, что лицо через минуту деревенеет. Я сидела в старом «Паджеро» дяди Бори, вцепившись в сумку с документами. В салоне густо пахло дешевым табаком и каким-то хвойным освежителем, от которого подташнивало.
— Вон они, — хрипнул Борис Николаевич, кивнув на выход из подъезда.
Миша шел впереди, размахивая руками. На нем была моя старая куртка, которую я для дачи хранила. За ним семенила Оксана, тащила Сашку за руку. Пацан ныл, спотыкался. Они скрылись за углом — пошли к остановке, на трамвай.
— Пошли, — Борис открыл дверь.
Вместе с ним из машины выбрался щуплый мужичок в замасленной спецовке. Гена. Слесарь. У Гены в руках был тяжелый ящик, который звякал на каждом шагу.
В подъезде было тихо. Только мусоропровод гремел где-то наверху. Мы поднялись на четвертый. У моей двери пахло… чесноком. Вчерашним супом Оксаны.
— Работай, Ген, — Борис встал у стены, сложив руки на груди. Куртка-косуха на нем натянулась. Грозно.
Геннадий не тянул резину. Достал дрель. Визг сверла по металлу в тихом подъезде прозвучал как выстрел. Я зажмурилась. Соседка, баба Валя, тут же высунула нос в щелку двери.
— Ирочка? А чего это вы? — она моргала, глядя на гору стружки под ногами.
— Ремонт, Валентина Степановна. Замки барахлят, — я постаралась улыбнуться. Губы не слушались.
Через пятнадцать минут дверь открылась. Новый замок — тяжелый, с «крабовым» механизмом — встал как влитой. Гена протянул мне связку ключей. Пять штук. Холодные.
— Всё, хозяйка. Этими старыми теперь только в носу ковырять, — Гена сплюнул в сторону и начал собирать инструмент.
Мы зашли внутрь. Боже. На полу в коридоре — песок. В ванной — мокрые полотенца на полу. Мои полотенца. На кухне на столе — гора грязных кружек. В одной из них плавал бычок. В моей кружке. Прямо в чаинках.
— Дядь Борь, помоги, — я достала из кладовки огромные мусорные мешки. Те самые, на 120 литров, черные. — Всё, что не мое. В мешки.
Мы работали молча. Я хватала вещи Оксаны — ее синтетические кофты, детские штаны, зубные щетки из стакана. Кидала в мешки. Тряпки, тюбики, дешевая косметика. Всё в кучу. Борис Николаевич вытаскивал их баулы и чемоданы в общий тамбур.
— Это что? — Борис кивнул на початую бутылку коньяка на полке.
— Оставь. Пусть подавятся, — я вытерла руки о джинсы. Было брезгливо. Будто я в мусоре копаюсь.
В одиннадцать послышались голоса в подъезде. Смех. Сашка что-то канючил про чипсы. Ключ вставили в замок. Послышался скрежет. Один раз. Второй.
— Чё за хрень… — приглушенный голос Миши. — Оксана, ты ключи не путала?
Я подошла к двери. Сердце колотилось в самые зубы. Посмотрела в глазок. Миша стоял красный, потный. Дергал ручку.
— Миша, не старайся. Замки другие, — сказала я громко.
За дверью наступила тишина. Мертвая. А потом — грохот. Он ударил в дверь кулаком.
— Ира! Ты чё, офонарела совсем?! Открывай быстро! — заорал он так, что заложило уши. — Там наши вещи! Там документы Сашкины!
Я повернула ключ и приоткрыла дверь на цепочку. В щель было видно его перекошенное лицо. Глаза бешеные. Оксана стояла сзади, прижав Сашку к себе.
— Дрянь! — выплюнул Миша, пытаясь просунуть пальцы в щель. — Открывай, я сказал! Я тут прописан! Я сейчас полицию вызову, ты у меня за самоуправство сядешь!
— Вызывай, — я протиснула в щель листок. Выписку из ЕГРН. — Собственник я одна. Квартира получена в наследство до брака. А твоя регистрация… Борис Николаевич, объясни человеку.
Дядя Боря шагнул вперед, отодвинув меня плечом. Он просто посмотрел на Мишу сверху вниз. Спокойно так. Холодно.
— Слушай сюда, племянничек, — голос у Бориса был как наждак. — Насчет регистрации — мы уже заявление в полицию написали. О мошеннических действиях с паролем «Госуслуг». Вход был с твоего ноута, время зафиксировано. Это 159-я статья, если по-хорошему. Хочешь проверим?
Миша побледнел. Прямо на глазах стал серым, как эти стены в подъезде. Пальцы, вцепившиеся в дверь, разжались.
— Ира, ну ты чего… — Оксана подала голос. Жалобно так, с подвыванием. — Куда мы с ребенком? На улице март, холодина! Мы же не чужие!
— Вы мне вчера сорок тысяч стоили, — я посмотрела на мешки в тамбуре. — Деньги Миша уже, небось, растрынькал. Вот ваши мешки. Забирайте и уходите.
— Я не уйду! — Миша снова дернулся, но Борис Николаевич просто положил ему руку на плечо. Тяжелую, в кожаной перчатке.
— Уйдешь, Мишаня. Уйдешь, — Борис чуть сжал пальцы. — Или сейчас наряд приедет и поедешь в отдел за кражу личных данных. Выбирай.
Миша посмотрел на Бориса. Потом на мешки. Потом на закрытую дверь соседки, где явно кто-то слушал.
— Подавись ты своей хатой, — прошипел он, хватая мешок. — Пожалеешь еще. Приползешь сама.
— Вещи забирай. Все, — я захлопнула дверь.
