Меня часто спрашивают, верю ли я в мистику. Раньше я бы только посмеялся в ответ. Я технарь, радиолюбитель со стажем, человек, который верит в показания приборов и законы физики. Но после того похода в горы в позапрошлом году я уже ни в чем не уверен. То, что мы с моим другом Кириллом пережили, не поддается никакому логическому объяснению. Я решил записать это, пока детали еще свежи в памяти, хотя мы с Киром дали друг другу слово молчать.
Это была вторая ночь нашего похода. Мы выбрали маршрут в районе Архыза, подальше от туристических троп. В тот вечер закат был просто невероятным. Горы пылали — от ярко-оранжевого до глубокого багрового, а ледники на вершинах отражали свет так, что казалось, будто сами пики светятся изнутри. Мы сидели у костра, пили чай и молчали, потому что слова казались лишними перед такой красотой.
В палатку я забрался около десяти. Но сон не шел. В горах вообще спится странно: то проваливаешься в черную яму, то лежишь и смотришь в темноту. Я ворочался в спальнике минут сорок, слушая сопение Кирилла и шум ветра, который к ночи усилился. Поняв, что не усну, я тихо, чтобы не разбудить друга, расстегнул молнию и выбрался наружу.
Выйдя из палатки, я замер. Контраст был разительный. Внутри — душноватое тепло, снаружи — звенящий холод и абсолютная темень. Ни фонарей цивилизации внизу, ни отсветов костра — только черное небо. Я присел на большой валун рядом с палаткой и задрал голову.
Звездное небо в горах — это не то же самое, что в городе. Здесь это не просто россыпь точек, это бездна. Млечный Путь был виден как огромная туманная река, пересекающая небо от горизонта до горизонта. Я легко нашел ковш Большой Медведицы, а чуть выше и правее — яркую звезду. Марс, без сомнений. Его красноватый оттенок был виден даже невооруженным глазом. Чуть левее и ниже угадывался желтоватый отблеск Сатурна. Как же жаль было, что не было с собой телескопа! Такая ночь была бы идеальной для наблюдений. Но его себе не попрешь...
Вокруг стояла абсолютная тишина. Только ветер иногда налетал порывами и шелестел сухой травой.
Я достал из кармана рюкзака свою рацию. Обычная «ходилка», ничего серьезного. Baofeng UV-5R. Я радиолюбитель со стажем, поэтому для меня это не просто игрушка для связи с базой. Я включил её, поставил громкость на минимум и начал сканировать эфир.
Сначала была привычная «каша» — белый шум и обрывки разговоров других групп на соседних каналах (VHF/UHF диапазоны). Я прошелся по частотам LPD и PMR — ничего интересного. Тогда я переключился на сканирование CTCSS/DCS субтонов, проверяя открытые каналы.
И тут эфир изменился. Пропал белый шум. Вместо него из динамика раздался четкий, кристально чистый голос молодого парня.
— ...Всем, кто меня слышит... SOS... У нас чрезвычайная ситуация... Погибла вся группа...
Я мгновенно перестал дышать.
— ...Прием! На связи [позывной неразборчив из-за помех]... Повторяю: группа погибла... Координаты...
Я схватил телефон, включил приложение «Компас» и приготовился записывать.— ...42 градуса 34 минуты 15 секунд северной... 43 градуса 12 минут 08 секунд восточной... Высота 3100... Прием...
Голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, сообщающего о гибели друзей. И самое странное — эфир был идеально чистым. Ни шипения, ни треска. Такое ощущение, что он говорил со мной из соседней комнаты, а не с горного перевала.
— Все погибли... Повторяю координаты...
Он продиктовал цифры еще раз. Я вбил их в телефон до последней секунды.— ...Конец связи...
Сигнал оборвался так же внезапно, как и появился. Снова вернулся белый шум.
Я лихорадочно переключил рацию на передачу:
— Я тебя слышу! Прием! Назови свой позывной! Прием!
Тишина.
— Отзовись! Я тебя слышу!
Эфир молчал. Я просидел так еще часа два, каждые пять минут вызывая его и сканируя частоты. Ничего. Только тишина и шум.
Утром я растолкал Кирилла.
— Кир, вставай. Нам надо поговорить. Я рассказал ему всё. Показал координаты в телефоне.
— Ты понимаешь, что это странно? — спросил я его. — Сигнал был слишком чистый. Такое качество связи возможно только при прямой видимости или через мощный ретранслятор на спутнике. А у него наверняка обычная «ходилка», как у нас. И еще, сигнал бедствия он передает не по каналу МЧС, а по совершенно другой частоте.
Кир нахмурился:
— Может, он был на вершине? Там связь лучше.
— Нет. Проверь координаты, это вон там, у начала ледника, за тем хребтом. И голос... он был какой-то... неживой. Спокойный до жути.
Мы посмотрели друг на друга и приняли решение молча. Мы должны были проверить эти координаты сами, прежде чем куда-то сообщать.
Путь занял часа три. Координаты привели нас восточнее, к месту, которое не было видно с основных троп. Мы вышли в небольшое углубление, окруженное невысокими хребтами. И то, что мы увидели... Это было жуткое зрелище. Кусок выцветшей ткани, явно от палатки, торчал изо льда. Рядом ржавый примус и осколки стекла от фонаря «Петрохим». Вещи были старыми, такими пользовались очень давно.
А потом мы увидели их самих. Из-под отступающего ледника уже показались и остатки группы. Три или четыре... лежали в неестественных позах там, где их застала лавина много лет назад. Только пара фрагментов, остальное еще находилось подо льдом.
Мы вызвали спасателей по рации (обычным сигналом на частоте МЧС), сообщили координаты и стали ждать вертолёт. Пока мы сидели на камнях в ожидании, мы с Киром переглянулись.
— Ты ведь тоже думаешь о сигнале? — тихо спросил он.
— Да. Но кто нам поверит? Скажем — засекли пропавшую группу по радио - так нас отправят к психиатру.
— Точно. Давай просто скажем, что нашли их случайно во время акклиматизационного выхода. Мы молча пожали друг другу руки. Договор был заключен.
Когда спасатели прилетели и начали работу, мы оставались там же. А потом спустились вниз вместе с ними на вертолете (MOSKVA-125 принял наш сигнал бедствия о находке). Начальник спасотряда сказал, что узнал их. Действительно, он был уже совсем не молод. Они вышли на один из маршрутов, проходящих в стороне, примерно тридцать лет назад...
- Так вот куда вы запропастились... - Бормотал он, осматривая место трагедии. - И кому же из вас пришла в голову мысль сойти с маршрута, и поставить палатку прямо под ледником?...
Когда долбили лед и доставали... их, я увидел, как в руке одного из них была сжата рация. Старая советская рация «Недра». Треснувший корпус был виден очень хорошо.
Видимо, перед смертью он пытался передать сообщение, сигнал бедствия. Должно быть не успел. Но все же, он передал свое сообщение... прямо в вечность.