Олег позвонил в четверг вечером, без предупреждения, как всегда.
— Регин, тут такое дело. Кристинке репетитор нужен по английскому. Хороший, не абы какой. Ты же у нас в этом разбираешься.
Я разбиралась. Я пятнадцать лет преподавала английский — сначала в школе, потом частно. У меня сорок учеников, расписание по часам, и час моей работы стоит две тысячи рублей.
— Олег, у меня все вечера заняты.
— Ну не чужим же детям отказывай. Кристинка — твоя племянница.
Кристинке было четырнадцать. Я её любила. Но Олег звонил не потому, что хотел для дочери лучшего, а потому, что не хотел платить.
— Я подумаю, — сказала я.
Я уже знала, что скажу нет. Но с Олегом нельзя было говорить «нет» сразу — он начинал давить, подключал маму, а мама подключала стыд.
Олегу сорок три, мне тридцать девять. Между нами — мама, которая всю жизнь повторяла одно: семья не считается. Семья помогает. Семья не берёт деньги.
Мама говорила это, когда Олег с женой Светой три месяца жили у меня после ремонта. Мама говорила это, когда я оплачивала ей лекарства, а Олег — «перехватывал» у меня до зарплаты и не возвращал. Мама говорила это, когда Света просила «подбросить» продуктов на праздник, и я привозила три пакета, а потом видела фотографии застолья, на котором меня даже не было.
Я не считала. Долго не считала.
А потом начала.
Это случилось полтора года назад, после одного разговора.
Мы сидели у мамы на дне рождения. Олег, Света, Кристинка, мамина подруга тётя Валя, я. Олег рассказывал, как они с семьёй ездили в Турцию. Света показывала фотографии — бассейн, шведский стол, Кристинка на катамаране.
— Хорошо съездили, — сказала тётя Валя. — А ты, Регина? Была где-нибудь?
— Нет, в этом году не получилось.
Олег хмыкнул:
— Регинка у нас трудоголик. Всё работает, работает. А на что — непонятно. Ни мужа, ни дачи, ни машины нормальной.
Света фыркнула, прикрыв рот ладонью.
Я промолчала. Мама перевела тему. Тётя Валя посмотрела на меня странно — не с жалостью, а с вопросом.
После ужина я помогала маме мыть посуду. Тётя Валя вытирала тарелки рядом.
— Регина, — сказала она тихо, — а ты считала когда-нибудь, сколько ты на них потратила?
Я не считала. Я боялась считать.
Тётя Валя положила полотенце на край стола.
— Посчитай.
Я завела тетрадь. Не приложение, не таблицу — обычную тетрадь в клетку, синюю. На обложке ничего не написала.
Сначала вспоминала по годам. Потом по эпизодам. Потом полезла в банковское приложение — там хранилась история переводов за три года. Остальное восстанавливала по памяти, по чекам, по скриншотам из чатов.
Первая страница: переводы Олегу. «До зарплаты», «на Кристинку школа», «на зуб», «на страховку». Двадцать три перевода за три года. Ни один не возвращён. Сумма: сто сорок одна тысяча.
Вторая страница: продукты. Все «привези на праздник», «подбрось на шашлыки», «возьми торт, ты же мимо едешь». Я покупала не торт — я покупала мясо, овощи, напитки, одноразовую посуду, салфетки. Средний чек — четыре-пять тысяч. За три года набралось сорок семь тысяч.
Третья страница: три месяца, которые Олег с семьёй прожили у меня. Я кормила троих взрослых и подростка. Свет, вода, газ. Они не вложили ни рубля. Я прикинула по средним расходам — вышло около шестидесяти тысяч.
Четвёртая страница: мамины лекарства. Мама принимала три препарата постоянно. Олег сказал, что будет оплачивать половину. За два года он перевёл дважды по три тысячи. Остальное платила я. Разница: восемьдесят четыре тысячи.
Пятая страница: подарки. На каждый день рождения Олега, Светы и Кристинки я покупала подарки. Нормальные, не ерунду — куртку, наушники, набор косметики, сертификат. Они мне на день рождения последние два года присылали открытку в мессенджере. Разница в подарках за три года: сорок восемь тысяч.
Шестая страница: бензин. Олег просил подвезти — к маме, в аэропорт, к стоматологу, на дачу к друзьям. Ни разу не предложил заправить мою машину.
Я просуммировала. Получилось триста девяносто две тысячи. Округлять не стала. Каждая строчка — дата, сумма, повод. Никакой выдумки.
Тетрадь легла в ящик стола. Я закрыла её и не открывала восемь месяцев.
Олег перезвонил в субботу.
— Ну что, Регин? Возьмёшь Кристинку? Два раза в неделю, по часу. Ей к ОГЭ готовиться.
Два раза в неделю. По часу. Это четыре тысячи в неделю, шестнадцать в месяц. До ОГЭ — семь месяцев. Сто двенадцать тысяч рублей.
— Олег, у меня ставка — две тысячи за час. Я могу взять Кристинку, но за занятия надо платить.
Тишина. Потом смешок.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты с племянницы деньги брать будешь?
— Я с тебя деньги брать буду. Кристинка — ребёнок. Платит родитель.
— Регин, ну ты даёшь. Нет, ну ты даёшь. — Он помолчал. — Я маме скажу.
Он сказал маме. Мама позвонила через два часа.
— Регина, мне Олег рассказал. Ты что — с родного брата за уроки деньги просишь?
— Мама, я преподаватель. Это моя работа.
— Но это же Кристинка! Она тебя тётей зовёт!
— Мама, Кристинку я люблю. Но Олег хочет, чтобы я семь месяцев работала бесплатно. Это сто двенадцать тысяч.
— Какие сто двенадцать? Ты что, уже посчитала?
— Конечно посчитала. Я всем считаю.
— Регина, ты же не будешь считаться с роднёй?
Вот эта фраза. Мамиными словами, но Олегова интонация. Он говорил так всегда: «ты же не будешь», «ну мы же свои», «ну это же семья». И за каждым «ты же не будешь» стояла конкретная сумма, которую я отдала и не получила обратно.
— Мам, я подумаю, — сказала я.
Я уже не думала. Я ждала.
Через неделю был мамин юбилей. Шестьдесят пять. Отмечали дома у мамы. Олег с семьёй, тётя Валя, мамина сестра Нина из Саратова, двоюродная Оля. Девять человек.
Я приехала утром, за четыре часа до гостей. Привезла два пакета продуктов — на три тысячи двести. Приготовила салат, горячее, нарезку. Убрала квартиру, накрыла стол, поставила цветы.
Олег приехал к пяти, со Светой и Кристинкой. Принёс букет и бутылку вина. Света поставила на стол коробку конфет.
— Хорошо тут. Уютненько, — сказала Света, садясь.
За столом Олег вёл себя, как хозяин. Разливал вино, произносил тосты, рассказывал, как возит маму к врачу. Он возил маму к врачу дважды за год. Я возила её одиннадцать раз — и каждый раз отменяла уроки.
На третьем тосте Олег встал:
— За маму, которая нас научила, что семья — это святое. Что своим не отказывают. Что с роднёй не считаются.
Он посмотрел на меня. Не зло — победно. Как человек, который уверен, что система работает.
Я подняла бокал. Улыбнулась. Ничего не сказала.
Света подцепила вилкой кусок мяса:
— Регин, вкусно. Ты бы кулинаром могла быть. А то всё репетиторство какое-то.
Кристинка рядом тихо ковыряла салат. Мне стало её жалко — она не виновата, что родители считают чужой труд бесплатным.
— Спасибо, Свет, — ответила я.
После горячего Олег вышел на балкон покурить. Вернулся, сел рядом со мной, наклонился:
— Слушай, ну ты подумала? Кристинку-то возьмёшь?
— Олег, я же сказала. Два раза в неделю, две тысячи за занятие.
Он сощурился.
— Регин, при людях не хотел, но ты сама нарываешься. Мама тебе квартиру оставляет — однушку на Ленина. А мне ничего. Я промолчал. Ты могла бы в ответ…
— Мама мне квартиру завещает, потому что я за ней ухаживаю. А ты промолчал, потому что тебе загородный дом от тестя достался.
Он дёрнулся. Не ожидал, что я скажу это вслух.
— Это другое.
— Чем?
Олег поднялся, взял бокал, отошёл к окну. Я думала, на этом всё. Ошиблась.
Через полчаса, когда мама ушла на кухню за чайником, Олег снова встал. Бокал в руке, лицо добродушное, голос для всех.
— Кстати, у нас тут семейная новость. Регина теперь уроки за деньги даёт. Племяннице родной. Две тысячи в час — как чужим. Вот так вот.
Он рассмеялся. Света поддержала, покачав головой:
— Ну мы в шоке, конечно.
Тётя Нина из Саратова нахмурилась. Двоюродная Оля отвела глаза. Тётя Валя посмотрела на меня прямо и не отвернулась.
Кристинка покраснела и уткнулась в телефон.
Мама вернулась с чайником. По лицам поняла, что что-то случилось.
— Что?
— Да ничего, мам, — сказал Олег. — Просто обсуждаем Регинины расценки на семью.
Мама поставила чайник. Посмотрела на меня.
— Регина?
Вот оно. Это была та самая точка, ради которой Олег устроил публичное объявление. Он ждал, что я сдамся — при маме, при родне, при всех. Что мне станет стыдно. Что я скажу: «Ладно, бесплатно позанимаюсь». И всё вернётся на прежнее место.
Я встала из-за стола. Пошла в прихожую, где висела моя сумка. Достала тетрадь. Синюю, в клетку.
Вернулась, положила на стол рядом с тортом.
— Олег сказал, что я считаюсь с роднёй. Он прав. Я посчитала.
Я открыла первую страницу.
— Переводы Олегу за три года. «До зарплаты» — семнадцать раз. «На Кристинку» — четыре раза. «На зуб» — один раз. «На страховку» — один раз. Итого двадцать три перевода. Ни один не возвращён. Сумма — сто сорок одна тысяча.
Олег побледнел:
— Ты что, записывала?
— Я выписала из банковского приложения. Там всё сохраняется.
Я перевернула страницу.
— Продукты. Все «привези», «подбрось», «возьми по дороге». За три года — сорок семь тысяч. Чеки не сохранились все, но переводы на «Пятёрочку» и «Ленту» по датам совпадают с твоими просьбами.
— Регина, прекрати, — сказала Света. — Мы за столом. Юбилей.
— Я помню. Я этот стол накрыла. На три тысячи двести. Олег принёс бутылку вина.
Тётя Валя кивнула. Мама молчала.
Я перевернула ещё страницу.
— Три месяца Олег с семьёй жил у меня, пока ремонтировали квартиру. Еда, свет, вода. Ни рубля. Примерно шестьдесят тысяч.
Олег поставил бокал.
— Ты нас пустила по-родственному!
— Я вас пустила, потому что мама попросила. По-родственному — это когда хотя бы продукты за собой покупаешь. Света ни разу не сходила в магазин.
Света открыла рот и закрыла. Посмотрела на Олега.
Я не остановилась.
— Мамины лекарства. Олег обещал платить половину. За два года перевёл шесть тысяч. Остальные восемьдесят четыре — мои.
— Я переводил! Я помню!
— Два перевода по три тысячи. Могу показать дату.
Мама опустила глаза. Она знала. Она каждый месяц видела, кто покупает ей «Кардиомагнил» и «Лозартан».
— Подарки, — продолжила я. — Разница — сорок восемь тысяч. Я дарила вещи — вы присылали открытки в мессенджере. Бензин — двенадцать тысяч, примерно, по минимуму. Поездки к маме, в аэропорт, к стоматологу.
Я закрыла тетрадь.
— Итого — триста девяносто две тысячи за три года. Если округлить и добавить то, что я не смогла восстановить, — около четырёхсот.
В комнате стало тихо. Кристинка не поднимала головы. Тётя Нина сидела с чашкой в руках и не пила. Двоюродная Оля смотрела на Олега.
Олег выдохнул:
— Это семья. Семья так не делает.
Тётя Валя подняла руку, будто просила слово:
— Нет. Семья так не делает — не живёт за чужой счёт три года подряд.
Олег не нашёлся сразу. Он привык, что ему не возражают. Что мама на его стороне. Что стыд — это инструмент, который работает только против меня.
Он повернулся к маме:
— Мам, скажи ей. Это же ненормально — с тетрадкой на юбилей приходить.
Мама молчала. Долго. Потом посмотрела на тетрадь, на меня, на Олега.
— Олежек, — сказала мама, — а ты правда ничего не возвращал?
— Мам, ну это же мелочи были! По пять, по десять тысяч!
— Сто сорок одна тысяча — это не мелочи, — сказала тётя Валя. — Это зарплата за полгода в нашем городе.
Олег побагровел. Развернулся ко мне:
— Тебе так нужны эти деньги? Ты же работаешь! У тебя сорок учеников! Тебе жалко для брата?
И вот тут. Вот на этом «жалко» — сломалось окончательно.
Не потому что слово обидное. А потому что я услышала в нём то, что слышала годами: мои деньги — не настоящие деньги. Мой труд — не настоящий труд. Моё время — не настоящее время. Всё, что я зарабатываю, — это просто ресурс, к которому у семьи должен быть доступ.
— Мне не жалко, — сказала я. — Мне обидно. Я три года отдавала и ни разу не услышала спасибо. А когда попросила заплатить за уроки — ты устроил из этого представление на мамином юбилее.
— Ну и что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты знал. Четыреста тысяч. Я не требую их обратно. Но я больше не буду делать вид, что их не было.
Я села. Положила тетрадь рядом с собой.
Олег стоял. Света тянула его за рукав. Кристинка тихо сказала:
— Пап, сядь.
Он сел.
Чай пили молча. Торт разрезала тётя Валя. Мама задула свечи, но не загадала желание — я видела, как она смотрела на огоньки и не закрывала глаза.
Перед уходом Олег задержался в прихожей. Я надевала куртку.
— Ты довольна?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Затем, что ты назвал меня жадной при всех. А я не жадная. Я просто перестала быть бесплатной.
Олег надел ботинки, хлопнул дверью. Света протащила за собой Кристинку, не попрощавшись.
Мама стояла в коридоре. Когда дверь закрылась, она сказала:
— Зря ты при всех.
— Мам, он при всех начал.
Мама не ответила. Ушла на кухню мыть посуду. Я пошла за ней. Мы мыли тарелки молча, и я знала, что мама не злится, а считает. Пересчитывает. Вспоминает. Складывает.
Перед моим уходом мама достала из кармана халата две купюры по пять тысяч.
— Это за продукты на сегодня.
— Мам, не надо. Это твой день рождения.
— Возьми. Олег не принесёт.
Я взяла.
Олег не звонил две недели. Потом позвонила Света.
— Регин, ну ты перегнула, конечно. Олег переживает. Он семью любит, просто он не умеет деньгами заниматься.
— Свет, он очень хорошо умеет деньгами заниматься. Он в Турцию за сто двадцать тысяч съездил. Он вашу квартиру два месяца ремонтировал — кухня, ванная, ламинат. Он умеет тратить. Он не умеет тратить на меня.
Света помолчала.
— Ну и что теперь? Вы не будете общаться?
— Будем. Но бесплатный сервис закончился. Продукты — пополам. Переводы — только с возвратом. Подарки — одинаковые по бюджету. Подвозить — по очереди.
— Ты так и маме скажешь?
— Маме я скажу, что Олег должен оплачивать половину лекарств. Как обещал.
Света повесила трубку.
Через месяц мама позвонила.
— Олег перевёл за лекарства. Сразу за три месяца.
— Хорошо.
— Регина, ты тетрадку-то выбрось.
— Нет, мам. Тетрадка останется.
Мама вздохнула. Но не спорила.
Олег начал переводить за лекарства каждый месяц. Аккуратно, день в день. Не звонил, не писал, только перевод и пометка: «маме лекарства». Продукты на семейные ужины теперь делили пополам — мама сама предложила, без моей просьбы.
Кристинка написала мне в мессенджер через три недели после юбилея:
«Тёть Регин, мне стыдно за папу. Я накопила с карманных. Можно я буду платить за уроки сама? Хотя бы часть.»
Я перечитала сообщение трижды.
Ответила:
«Кристин, я буду заниматься с тобой. Тысяча за урок, раз в неделю. Половину заплатит папа. Если не заплатит — буду заниматься просто так. Но только с тобой такая договорённость. И только пока ты сама хочешь.»
Кристинка прислала сердечко.
Олег перевёл первую тысячу без единого слова.
На Новый год собирались у мамы. Олег принёс два пакета продуктов — тяжёлых, полных. Поставил на кухне, ничего не сказал. Света испекла пирог. Не покупной — домашний, кривоватый, с яблоками.
За столом Олег не произносил тостов про семейные ценности. Сидел, ел, наливал маме компот. Когда я уходила, он вышел в прихожую.
— Регин.
— Да.
— Я не верну четыреста тысяч. У меня нет таких денег сразу.
— Я не просила вернуть.
— Тогда зачем тетрадь?
— Чтобы ты знал, что я знаю. И чтобы больше не говорил мне «ты же не будешь считаться с роднёй». Буду. Я уже посчитала.
Он кивнул. Не извинился. Не обнял. Просто кивнул — и это было больше, чем все его тосты за десять лет.
Тетрадь лежит в ящике стола. Я не открываю её. Не дописываю. Новых записей нет — потому что нечего записывать. Олег платит за лекарства, приносит продукты на свою долю, перечисляет за Кристинкины уроки.
Мы не стали ближе. Мы стали честнее.
Иногда я думаю: может, не надо было при всех, на юбилее, с тетрадью. Может, можно было тихо, вдвоём, без свидетелей. А потом вспоминаю, как Олег встал с бокалом и объявил на всю комнату мои «расценки на семью» — и понимаю: он сам выбрал публичный формат. Я только ответила в нём.
Правда ли, что с роднёй не считаются? Может быть. Но только если родня тоже не считает, сколько можно взять, пока другой молчит.