– Искупай Мирославу, – сказала я, вытирая руки о полотенце.
Аркадий сидел на диване, уткнувшись в телефон. Новые часы на запястье блестели под лампой. Дорогие, с тёмным циферблатом и тяжёлым браслетом. Он купил их после третьего повышения и с тех пор снимал только в душе.
– Инга, – он даже не поднял глаз, – у меня для этого есть специально обученный человек.
Я замерла.
– Это ты про кого сейчас?
– Про тебя, разумеется. Ты же дома сидишь.
Дома сижу. Четырнадцать лет назад, когда мы расписались, он говорил другое. Мы оба работали, оба уставали, оба делили всё пополам. Он готовил завтрак – я собирала детей. Он купал старшую – я укладывала. Когда родился Макар, он взял две недели за свой счёт и вставал к нему ночами. А когда я уходила в душ, кричал из кухни: «Иди спокойно, я держу оборону!»
Четырнадцать лет мы были командой. А потом его за пять месяцев повысили трижды. Ведущий специалист в октябре. Начальник отдела в январе. Директор филиала в марте. И домой стал возвращаться чужой человек. С прямой спиной, поднятым подбородком и привычкой поглаживать часы на запястье, когда задумывался.
– Я тебе не подчинённая, – сказала я тихо. – Дома ты не директор.
Он поднял глаза. Посмотрел так, как смотрят на сотрудника, который возразил на планёрке.
– Инга, не начинай. У меня совещание было три часа. Мне нужен отдых.
Три часа совещания. А я с пяти сорока на ногах. Мирослава проснулась, описалась в кровати. Макар в семь потерял кроссовок. Лея забыла тетрадь, и я бежала в школу с коляской через двор. Потом готовка. Стирка. Обед на пятерых. Потом Мирослава плакала сорок минут, и я качала её на руках, пока спина не заныла.
Но промолчала. Взяла дочку и понесла в ванную. Мирослава обхватила меня за шею, ткнулась носом в плечо. Тёплая, сонная.
Включила воду. Из гостиной – звук переключения каналов.
Вымыла дочку, завернула в полотенце, отнесла в кроватку. Заглянула к Макару – спит, раскинув руки, одеяло на полу. Накрыла. К Лее – читает с фонариком под одеялом. Забрала фонарик, поцеловала в макушку. Потом кухня – тринадцать тарелок, три кастрюли, сковорода.
Легла без четверти двенадцать. Аркадий уже спал. На тумбочке лежали его часы и тикали мерно, равнодушно.
***
Через неделю попросила забрать Макара с дзюдо. Тренировка заканчивалась в семь. У Мирославы третий день сопли и температура – продуло на прогулке. Лее нужна помощь с докладом. Я не могла разорваться.
– Забери, пожалуйста. Мне никак сегодня.
Пауза. Слышно, как стучит по клавиатуре. Потом сообщение: номер телефона и подпись «Вот такси. Закажи ребёнку. Реши вопрос».
Реши вопрос. Будто я не к мужу обратилась, а подала заявку в техподдержку.
Макару восемь. На дзюдо второй год. Аркадий сам записал его. Сам отвёз на первую тренировку. Сидел на лавке, снимал на телефон первый бросок. Орал «давай!» так громко, что тренер попросил его не болеть – малыши пугаются. Это было до повышения. До часов. До кабинета с табличкой.
Заказала такси. Посадила Мирославу в автокресло, взяла Лею, поехали вместе. Мирослава хныкала всю дорогу. Лея держала её за руку. Макар вышел из зала потный и радостный, увидел нас:
– А папа?
– На работе.
– Опять?
Без обиды. Привычно. Как факт, к которому давно не нужно привыкать.
Дома измерила Мирославе температуру – тридцать восемь и два. Дала жаропонижающее, качала на руках, пока рука не онемела. Потом уроки с Леей. Проверка у Макара. Ужин. Посуда. Купание. Укладывание троих – Мирослава капризничала, цеплялась за мою футболку липкими пальцами, не хотела в кроватку.
Когда наконец села, ноги гудели. Спина ныла между лопатками.
Аркадий пришёл в десять. Заглянул на кухню.
– Всё нормально?
– У Мирославы тридцать восемь.
Он кивнул. Не подошёл к детской. Не спросил, давала ли лекарство. Не потрогал лоб дочери.
– Мне завтра рано. Лягу пораньше.
И ушёл.
Тридцать восемь и два у ребёнка. Ему не пришло в голову зайти. Посмотреть. Шепнуть что-нибудь.
Раньше он примчался бы первым. Когда Макар в пять лет заболел ветрянкой, Аркадий три ночи спал на полу у его кровати. Я даже не просила – он сам расстелил одеяло и лёг рядом с кроваткой.
Это было три года назад. Когда он ещё был Аркадием, а не директором филиала.
Лея тихо вышла из комнаты. Подошла, села рядом.
– Мам, молока можно?
Налила. Она обхватила кружку обеими руками. Одиннадцать лет. Худенькая, с тёмными косичками. Она помнит, как папа подбрасывал её до потолка, носил на плечах, как они собирали конструктор на полу, пока я варила какао.
– Мам, а папа раньше другой был, да?
– Папа устаёт на работе, – сказала я.
Лея допила молоко. Поставила кружку в раковину сама.
– Ты тоже устаёшь, – сказала она. И ушла.
***
Через три дня Аркадий привёл домой Виктора – своего заместителя. Предупредил за час: «Заедем перекусить, накрой что-нибудь».
За час. Мирослава только уснула. Макар носился по коридору с пластиковым мечом. Лея сидела над учебником.
Я успела за пятьдесят минут. Разогрела запеканку. Нарезала салат. Поставила чайник. Убрала игрушки, переодела Макара. Протёрла зеркало в прихожей.
Они вошли. Аркадий провёл Виктора по квартире жестом хозяина – так водят по кабинету, где всё расставлено правильно. Кивнул на кухню:
– А это мой домашний менеджер. Инга. Отвечает за тыловое обеспечение.
С улыбкой. Как шутку. Виктор вежливо кивнул, пожал мне руку. В его глазах мелькнула неловкость.
Сели за стол. Разговор про контракты, цифры, поставщики. Я подкладывала салат, подливала чай.
Потом Аркадий щёлкнул пальцами. Не повернулся. Просто поднял руку – два коротких звука в воздухе.
– Кофе, пожалуйста.
Как в ресторане. При чужом человеке. При детях – Лея сидела за столом и делала вид, что читает.
Виктор замер с вилкой. Макар посмотрел на меня. Лея опустила голову ниже.
Я встала. Сварила кофе. Поставила чашку перед ним и сказала, глядя в глаза:
– Менеджеру полагается оклад. Или хотя бы уважение.
Виктор уткнулся в тарелку. Аркадий побагровел. Я вышла из кухни.
Лея вышла следом. Встала в коридоре, прижимая учебник к груди. Она видела всё. Щелчок. Мои горящие щёки. Багровую шею отца.
– Мам, – шёпотом, – почему папа так с тобой?
Я присела. Обняла её.
– Папа забыл кое-что важное.
Виктор ушёл через двадцать минут. Быстро, неловко. В прихожей не посмотрел мне в глаза.
Вечером Аркадий зашёл в спальню.
– Ты подставила меня. При коллеге.
– А ты подставил меня. При нашей дочери.
Помолчал.
– Не усложняй. Я просто попросил кофе.
Просто попросил. Щелчком пальцев. Как подзывают официанта.
Я легла и отвернулась к стене. Он лёг через десять минут. Между нами – сорок сантиметров матраса и полгода, за которые я перестала узнавать человека рядом.
Той ночью я не спала до трёх. Обида уже не мешала – перегорела. Я думала про завтрашний день. Про то, как показать ему то, что он перестал видеть.
К четырём план сложился.
***
То утро я восстановила по кускам. Что-то рассказала Лея. Что-то – Макар. Что-то я поняла сама, по следам на кухне и залитой молоком плите.
Будильник зазвонил в шесть тридцать. Аркадий протянул руку, выключил. Открыл глаза. Рядом никого – одеяло откинуто.
Он сел. Прислушался. В квартире тихо. Ни звука с кухни. Ни запаха кофе. Ни шарканья тапочек.
Тишина.
Он встал. Прошёл по коридору. Кухня – пустая. Плита холодная. На столе ничего. Ни тарелок, ни бутербродов, ни нарезанных фруктов. Чайник стоял там, где стоял вчера вечером.
Заглянул в ванную – никого. В прихожей нет её куртки и кроссовок.
Взял телефон. Набрал. Длинные гудки. Потом тишина – вызов сброшен. Набрал ещё раз. То же самое. Написал: «Ты где?» Сообщение ушло. Ответа нет.
Из детской раздался звук – Мирослава проснулась. Не заплакала – завозилась. Потом тихонько позвала:
– Ма-ма?
Он стоял в коридоре в трусах и футболке. Директор филиала. Человек, который управляет штатом в сорок три единицы. Который подписывает контракты, проводит совещания, решает вопросы на миллионы.
Мирослава позвала громче. И заплакала.
Он зашёл в детскую. Дочка стояла в кроватке, держась за бортик. Пижама мокрая – описалась. Лицо красное. Она увидела его и потянула руки:
– Папа! Мама де?
Он взял её. Она была горячая, влажная, тяжёлая. Вцепилась в его футболку. Он стоял с ней посреди комнаты и не знал, что делать первым. Переодеть. Или умыть. Или завтрак. Или Макар. Или Лея. Или всё сразу.
Он понёс Мирославу в ванную, подмыл кое-как под краном. Она визжала – вода холодная, он забыл открыть горячую. Завернул в полотенце, отнёс в детскую. Открыл комод – ползунки, боди, какие-то штаны с зайцами. Что из этого надевать?
– Лея! – крикнул он в коридор.
Ни звука. Он крикнул громче.
Лея вышла из комнаты, щурясь. Волосы растрёпаны, пижама с котами.
– Чего?
– Что из этого на неё надевать?
Лея посмотрела на Мирославу, завёрнутую в полотенце, потом на открытый комод.
– Нижний ящик. Штанишки и кофту с мишкой.
Он нашёл. Кое-как натянул. Мирослава вертелась и хныкала.
Шесть сорок семь. Ему на работу к девяти. Макару в школу к восьми тридцати. Лее – к восьми пятнадцати. Мирославу – в сад к восьми. Три ребёнка. Три адреса.
Он швырнул телефон на кровать. Какого чёрта она устроила? Что за цирк? Он набрал ещё раз – сброс. Сжал челюсть так, что скулы заныли.
Ладно. В какой сад ходит младшая? Номер? Улицу?
– Лея, в какой сад Мирослава ходит?
Лея стояла в дверях и смотрела на него. Не зло. С чем-то похожим на грусть.
– На Речной, пап. Сад двенадцатый. Её нужно переодеть в садовское – футболка и шортики в пакете на полке в коридоре.
– Мирославе кашу надо, – сказал он. – Какую она ест?
Лея вздохнула. Так вздыхают одиннадцатилетние, когда понимают про взрослых больше, чем нужно.
– Пап, мама варит овсянку на воде. Без сахара. С бананом. Каша в верхнем шкафу, бананы на столе. Мирослава ест маленькой оранжевой ложкой, она в сушилке.
Он кивнул. Пошёл на кухню. Мирослава на руках – тяжёлая, вертится. Он посадил её за стол на обычный стул, подложил подушку. Она тут же сползла, побежала к игрушкам. Он поймал, посадил обратно. Она снова сползла. Третий раз – заревела, потому что он повысил голос.
Лея уже стояла рядом в школьной юбке. Сама переоделась. Сама заплела косичку. Криво, но заплела. Усадила Мирославу обратно, дала ей ложку. Та покрутила её в руках и бросила на пол.
Кашу. Ему надо сварить кашу.
Верхний шкаф. Три коробки. Какая овсянка? Быстрая? Обычная? Хлопья? Он взял первую попавшуюся. Налил воду в кастрюлю. Сколько воды? Сколько каши? Он не знал пропорцию. Засыпал на глаз.
– Макар! – крикнул он в коридор. – Подъём!
Глухо.
– Макар!
Шуршание. Потом сонный голос:
– Ещё пять минут.
– Сейчас. Встал.
Семь ноль три. Каша на плите пузырится. Он размешивал её вилкой, потому что не нашёл лопатку. Мирослава хныкала. Лея нарезала бананы сама – тонкими кружочками, как мама.
Каша получилась комками. Густая, склизкая. Он плюхнул банан сверху, поставил перед Мирославой. Она попробовала. Выплюнула. Посмотрела на него и сморщила лицо. Через секунду – рёв.
– Ты слишком много насыпал, пап, – Лея тихо. – И не помешал. Она такое не ест.
Макар появился на кухне. Без формы. В пижаме. Волосы торчат. Посмотрел на отца, на орущую Мирославу, на кашу.
– А где мама?
– Мамы нет. Собирайся.
– А куда она делась?
– Собирайся, Макар!
Макар ушёл. Лея вытерла Мирославе лицо, усадила обратно, дала ей кусок банана. Мирослава затихла, стала жевать.
– Лея, а где форма Макара? – Аркадий стоял посреди кухни. Каша подгорала на плите. Он забыл выключить.
– В шкафу в коридоре. Верхняя полка – рубашки. Вторая – брюки. Но мама вчера не погладила, она поздно легла.
Он нашёл рубашку. Мятую. Включил утюг. Мирослава кричала из кухни. Лея кричала из комнаты: «Пап, у меня нет чистых колготок!» Макар кричал из ванной: «Пап, тут нет моего полотенца!»
Семь двадцать девять. Макар оделся сам – в мятую рубашку, кривые брюки. Аркадий посмотрел и махнул рукой. Колготки для Леи он искал семь минут. Нашёл в сушилке в ванной, скрученные в клубок.
Мирослава размазала банан по стульчику, по лицу и по волосам. Лея вытерла её влажным полотенцем, переодела кофту. Без слов, привычными движениями. Одиннадцать лет.
Семь сорок шесть. Ему в идеале выезжать через четырнадцать минут. Он не побрился. Не принял душ. Не выпил кофе. Рубашка мятая. Носки в каше, которую Мирослава швырнула на пол.
На моём телефоне высветился его номер. Я сбросила. Через минуту – снова. Сбросила. Ещё раз. И ещё. Четыре звонка подряд.
Потом сообщение: «Инга, это не смешно. Перезвони». Через пять минут ещё одно: «Я серьёзно. Где ты?» И ещё через три: «Ты вообще в своём уме?»
Я читала и не отвечала. Потом он позвонил снова – пятый, шестой раз. Я выключила звук и положила телефон экраном вниз.
– Пап, – Лея стояла в коридоре, в школьной форме, с портфелем, с кривой косичкой. – Пап, нам надо идти. Мы уже опаздываем. Все трое.
Он посмотрел на неё. На Макара – тот стоял рядом, в кривой рубашке, с незашнурованными кроссовками. На Мирославу, которая сидела на полу и складывала кубики в башню.
Трое детей. Три адреса. Одно утро. Ноль инструкций.
Он позвонил секретарю. Сказал, что задержится на час. Потом поднял Мирославу, напялил на неё куртку – не ту, летнюю, на улице было прохладно. Лея достала из шкафа тёплую. Поменял.
– Коляска, пап, – сказала Лея. – В кладовке.
Коляска. Он забыл про коляску. Достал. Раскладной механизм заело. Три минуты. Мирослава орала на руках. Макар прыгал с ноги на ногу – ему нужно было в туалет, а он терпел, потому что папа сказал «выходим».
– Макар, иди в туалет, – сказала Лея.
Макар убежал. Аркадий раскрыл коляску. Посадил Мирославу. Она выгнулась дугой и завопила – не хотела в коляску, хотела на руки.
Восемь ноль четыре. Вышли из квартиры. Аркадий катил коляску одной рукой. Лея и Макар шли рядом с портфелями.
Первым – сад. Он не помнил, где Речная. Лея вела. Добрались в восемь двадцать – опоздали. Воспитательница посмотрела на мятого мужчину с коляской и двумя школьниками. Спросила, где мама. Аркадий сказал: «Занята». Воспитательница забрала Мирославу. Та заревела, потянулась к отцу. Он стоял и смотрел, как её уносят.
– Пап, пошли, – Лея дёрнула за рукав. – Опаздываем.
Второй – школа Леи. Добежали за семь минут. Лея на ходу перевязывала косичку. У входа обернулась:
– Пап, Макару сменка нужна. Ты взял?
Он посмотрел на свои руки. Коляска. Больше ничего. Сменка осталась в прихожей.
– Ладно, – Лея вздохнула. – Скажет, что забыл. Не первый раз.
Убежала.
Третий – школа Макара. В другую сторону. Десять минут пешком. Макар шёл рядом, засунув руки в карманы.
– Пап, а мама вернётся? – спросил он у входа.
– Конечно.
– Точно?
– Точно.
Макар кивнул. Забежал внутрь.
Аркадий стоял на тротуаре с пустой коляской, в мятой рубашке, без завтрака, без кофе, без бритья. Восемь сорок три. Через семнадцать минут он должен быть на работе. А коляску он так и протаскал с собой – забыл оставить в саду. Теперь тащить домой.
Набрал секретарю. Сказал – задержится на час. Покатил коляску обратно. Один, по утренней улице, мимо мамочек с детьми, мимо людей в чистых рубашках.
Закинул коляску в прихожую, переоделся, вызвал такси.
***
Я вернулась в семь вечера. Тихо открыла дверь. В прихожей – его ботинки, детские кроссовки, коляска не сложена.
На кухонном столе стояли три контейнера с доставкой. Два – нетронутые, крышки сняты, но еда холодная. Третий пустой – видимо, кто-то всё-таки поел. Рядом – утренний бардак: кастрюля с пригоревшей кашей, залитая молоком плита, раздавленный банан на полу.
В гостиной Макар и Лея сидели на диване. Тихие. Макар рисовал. Лея читала. Они подняли головы, увидели меня – и Макар бросился обнимать.
– Мама!
Лея подошла, обняла сбоку. Прижалась лбом к моему плечу. Ничего не сказала.
– Где папа? – спросила я.
– В детской.
Я прошла по коридору. Дверь приоткрыта. Аркадий сидел на полу, привалившись спиной к кроватке. Мирослава спала у него на руках – он забрал её из сада. Обхватила его за шею, щёчка прижата к плечу. На полу – разбросанные кубики, мокрое полотенце.
Он выглядел так, как я выгляжу каждый вечер. Волосы мокрые, круги под глазами, рубашка в каше.
Он поднял глаза. Увидел меня.
Тишина.
– Где ты была? – тихо. Не зло. Устало.
Я прислонилась к дверному косяку. Скрестила руки.
– Отдыхала. Как ты каждый вечер. Ну как, несложно? Быстро обучился?
Он не ответил. Посмотрел на Мирославу. Потом снова на меня.
Помолчал.
– Я не знал, какую кашу ей варить, Инга. Не знал, где форма Макара. Это было жестоко. И подло.
Мирослава шевельнулась, вздохнула, прижалась к нему крепче.
– Одно утро, – сказал он. – Одно. И я чуть не сдох.
Я не ответила.
***
Прошёл месяц. Аркадий приходит раньше. Иногда забирает Макара с дзюдо. Один раз сварил борщ – пересолил, но сварил. Мирославу искупал дважды. Без просьбы.
Но по утрам уходит молча. Не целует. Не прощается. Однажды сказал при Лее: «Мне нужно нормально работать, а не думать, кто заберёт детей». Не «спасибо, что ты это делаешь». Не «я был неправ». А «мне нужно нормально работать». Будто я – не жена, а условие для его карьеры.
Часы с тёмным циферблатом лежат на полке в прихожей. Он перестал носить их дома. Но и разговаривать со мной не начал.
Между нами – тишина. Не ледяная. Осторожная. Как будто мы стоим по разные стороны реки и не уверены, что хотим на другой берег.
Вчера Лея спросила:
– Мам, а вы с папой помиритесь?
Я погладила её по голове.
– Не знаю, Лей.
Может, я перегнула – бросила троих детей на целый день, чтобы доказать? Или он сам напросился – за все эти месяцы кличек, щелчков и пустых глаз?