Всё началось с пятницы. А все по-настоящему плохие истории начинаются именно с пятницы — когда человек расслаблен, добр к миру и совершенно не готов к тому, что мир окажется в лице...
Тамара приехала «на выходные». С двумя чемоданами и сумкой-холодильником.
— Надолго? — осторожно спросил мой муж Серёжа.
— До вторника, — сказала Тамара, целуя его в щёку. — Или до среды. Как получится.
Получилось до следующей пятницы. Но это я забегаю вперёд.
Тамаре тридцать восемь лет, она не замужем, детей нет, зато есть диплом педагога дошкольного образования, который она получила много лет назад и с тех пор ни разу не применяла по назначению. Работает она в отделе кадров. Но педагогический диплом хранит в рамочке над кроватью — на всякий случай.
Всякий случай наступил, когда на свет появился наш сын Митя.
Мите четыре года. Он умный, весёлый, немного хаотичный и абсолютно убеждён, что макароны вкуснее без вилки — руками, непосредственно. В этом мы с мужем видим творческое начало. Тамара видит в этом «педагогическую запущенность».
— Анечка, — сказала она в первый же вечер, когда Митя с аппетитом сгрёб спагетти в кулак и отправил в рот с выражением настоящего счастья на лице, — он же так никогда не научится правильно держать столовые приборы.
— Тамар, ему четыре года, — ответила я.
— В четыре года уже надо. Я читала.
— Где читала?
Она слегка замялась.
— В интернете.
Это был первый раунд. Я победила по очкам.
Утром в субботу Митя проснулся в шесть утра — потому что он всегда просыпается в шесть утра, у него это врождённое и, судя по всему, неизлечимое. Он пришёл на кухню, взял из вазочки три конфеты, которые я разрешаю ему иногда с утра (не каждый день, только по выходным, это наша маленькая семейная традиция), и начал их методично поедать.
Тамара вышла на кухню следом. Увидела Митю с конфетной бумажкой и застыла как памятник самой себе.
— Митенька, — произнесла она голосом воспитателя из советского детского сада, — конфеты с утра — это очень плохо. Нельзя.
Митя посмотрел на неё с искренним интересом.
— Почему?
— Потому что сахар разрушает зубки.
— У меня зубки крепкие, — сказал Митя и на всякий случай улыбнулся широко, демонстрируя зубки.
— Митя, — сказала Тамара строго, — послушай тётю Тамару. Тётя Тамара знает лучше.
— Мама говорит, что можно, — парировал Митя. Совершенно спокойно. Он вообще на редкость спокойный ребёнок для четырёх лет, что я отношу на счёт правильного воспитания, а Тамара — на счёт «отсутствия режима».
Тут появилась я. Митя мгновенно переключился на меня:
— Мам, тётя Тамара говорит конфеты нельзя.
— Я знаю, солнышко. Тётя Тамара заботится о твоих зубках. — Я улыбнулась Тамаре максимально доброжелательно. — Тамар, у нас такая традиция по выходным. Одна-две конфеты утром. Митя знает, что это исключение, правда?
— Правда, — важно подтвердил Митя. — По будням нельзя. По выходным можно. Это правило.
— Но сахар с утра поднимает уровень глюкозы, — начала Тамара.
— Кофе тоже, — сказала я и включила кофемашину.
Второй раунд остался за мной.
К обеду стало интереснее.
Митя не хотел спать днём. Он, вообще-то, уже года полтора как не спит днём — перерос. Педиатр в курсе, все довольны. Но Тамара была не в курсе и, соответственно, не довольна.
— Дети в четыре года должны спать в тихий час, — объявила она с деловым видом. — Это физиологическая необходимость.
— Тамар, Митя уже не спит днём, ему не нужно.
— Анечка, я педагог.
— Ты кадровик, — мягко напомнила я.
— Я по образованию педагог.
Небольшая пауза.
— Ты по образованию педагог дошкольного образования, который много лет работает с кадрами, — сказала я всё так же мягко. — Наш педиатр говорит, что Митя не нуждается в дневном сне. Я доверяю нашему педиатру.
— Педиатры сейчас все молодые, — сказала Тамара. Это был её последний аргумент, когда все остальные заканчивались.
— Нашему педиатру сорок семь лет и тридцать лет практики, — сообщила я.
Тамара поджала губы и ушла смотреть телевизор.
Митя, к слову, в это время совершенно спокойно играл в конструктор и никаких признаков желания спать не демонстрировал. Он построил башню, разрушил её, радостно сообщил «бабах» и построил снова. Полноценный активный ребёнок без дневного сна.
Кульминация случилась в воскресенье.
Митя рисовал. Он очень любит рисовать — самозабвенно, серьёзно, с высунутым языком. Рисует он то, что видит и воображает, без особой связи с реальностью: синих собак, летающие дома, маму с тремя глазами (это он говорит, что «так красивее»).
Тамара подошла и некоторое время молча наблюдала.
— Митенька, а давай тётя Тамара покажет тебе, как правильно рисовать домик?
Митя оторвался от своего шедевра.
— У меня домик летит, — объяснил он.
— Домики не летают, — сказала Тамара.
— Этот летает.
— Но так не бывает.
Митя посмотрел на неё с философским спокойствием, которому позавидовал бы буддийский монах.
— В жизни не бывает. В рисунке бывает.
Я в этот момент проходила мимо с чашкой чая и чуть не расплескала его от гордости. Четыре года, а уже разграничивает реальность и творческое пространство. Я смотрела на своего сына и думала, что мы с Серёжей, наверное, всё делаем правильно.
Тамара, однако, не сдавалась.
— Давай я покажу тебе, как рисуют настоящие домики. Треугольная крыша, квадратный домик, окошки...
— Не хочу, — вежливо сказал Митя. — Я рисую свой.
— Но так неправильно.
И вот тут — тут! — мой четырёхлетний сын отложил карандаш, обернулся к Тамаре и произнёс с достоинством, от которого у меня дрогнуло сердце:
— Тётя Тамара, это мой рисунок. Я рисую, как хочу.
Повисла тишина.
Тамара посмотрела на меня. Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица, хотя внутри у меня играл оркестр.
— Он у вас такой... своевольный, — сказала Тамара с интонацией, в которой «своевольный» явно означало что-то нехорошее.
— Он у нас самостоятельный, — поправила я. — Это разные вещи.
Вечером, когда Митя лёг спать, Тамара решила провести со мной серьёзный разговор. Она уселась на кухне с видом человека, которого переполняет ответственность за чужую судьбу.
— Анечка, я хочу поговорить с тобой как... ну, почти как родственница.
— Мы и есть родственники, Тамар.
— Вот именно. — Она сложила руки на столе. — Именно поэтому я должна тебе сказать: Митя растёт без дисциплины.
— Митя растёт счастливым ребёнком, — ответила я.
— Счастье без дисциплины — это...
— Счастье, — перебила я. — Просто счастье.
Тамара набрала воздуха.
— Ты не понимаешь. Я педагог.
— Тамара. — Я решила, что пришло время для взрослого разговора. Налила себе чаю, предложила ей, она отказалась. — Я понимаю, что тебе кажется, что ты помогаешь. Но Митя — наш ребёнок. Мой и Серёжин. Мы приняли определённые решения о его воспитании: он не спит днём, потому что ему не нужно; он иногда ест конфеты утром по выходным, потому что мы так решили; он рисует летающие домики, потому что это его рисунки. Ни одно из этих решений не обсуждается.
— Но я же только хочу...
— Я знаю, — перебила я снова, но мягко. — Ты хочешь хорошего. Это видно. Но хорошее для Мити определяем мы — его родители. Ты можешь любить его, играть с ним, читать ему книжки, если он захочет. Но воспитывать его — это не твоя работа. Договорились?
Долгая пауза.
— Ты очень прямолинейная, — сказала наконец Тамара.
— Я мама, — ответила я.
На следующий день случилось неожиданное.
Митя сам подошёл к Тамаре с альбомом.
— Тётя Тамара, хочешь, я тебя нарисую?
Тамара опешила. Потом расплылась в улыбке — настоящей, без педагогических обертонов.
— Хочу.
— Садись сюда. Не двигайся. Я долго рисую.
Тамара послушно села. Митя рисовал минут пятнадцать — очень серьёзно, несколько раз прищуривался, смотрел на неё, снова рисовал.
Потом протянул листок.
На листке была изображена яркая фигура с огромными рыжими волосами, добрыми глазами-кружочками и улыбкой до ушей. Рядом стояли два существа поменьше — предположительно мы с Серёжей. А над всей этой компанией летел дом.
— Это мы все вместе, — объяснил Митя. — А домик летит, потому что нам весело.
Тамара смотрела на рисунок. Потом — я клянусь — у неё блеснули глаза.
— Спасибо, Митенька. Это очень красиво.
— Я знаю, — согласился Митя с четырёхлетней скромностью и убежал собирать конструктор.
Тамара ещё долго сидела с рисунком в руках. Потом аккуратно сложила его и убрала в сумочку.
За всё оставшееся время она не сказала ни слова о дисциплине, режиме дня и правильных домиках.
Уезжала она в пятницу — как и приехала.
На пороге, уже в куртке и с чемоданами, она неловко обняла Митю.
— До свидания, Митенька.
— Пока, тётя Тамара. Приедешь ещё?
— Приеду.
— Привези мне карандашей. Синих. У меня кончились синие.
— Привезу, — пообещала она и, кажется, совершенно серьёзно. — Синих.
Потом посмотрела на меня. Немного помолчала.
— Он у тебя хороший мальчик, — сказала она наконец. — Ты... правильно его растишь.
Это, я подозреваю, стоило ей немалых внутренних усилий. Я оценила.
— Спасибо, Тамар. Приезжай.
Серёжа закрыл дверь и обернулся ко мне.
— Ну как?
— Нормально, — сказала я.
— Она тебя не довела?
— Нет.
Митя в это время сидел посреди гостиной, окружённый деталями конструктора, и что-то строил.
Серёжа посмотрел на сына, потом на меня. Потом улыбнулся.
— Слушай, а ведь она рисунок забрала.
— Забрала.
— Думаешь, повесит рядом с дипломом?
Я засмеялась.
— Думаю, рисунок повесит. А диплом уберёт.