Небо разверзлось, и вода хлынула на поля, на ещё не скошенную траву, на сено, которое уже лежало в валках и ждало, когда его соберут в копны.
Лена проснулась от грохота — не то гроза, не то крышу прорвало. Она вскочила, подбежала к окну и увидела, как по стеклу хлещут струи воды. Сердце упало: если сено промокнет, оно начнёт гнить. Все труды пойдут прахом.
Накинув куртку прямо на рубашку, она выскочила на крыльцо. Во дворе уже стоял отец с фонарём в руке и смотрел в небо.
— Плохо, — сказал он. — Затяжной, похоже.
— А сено? — спросила Лена дрожащим голосом.
— На лугу что осталось — пропадёт. Если завтра не высушит.
Лена посмотрела на дом напротив — у Сергея тоже горел свет. Она видела его тень за занавеской, и ей отчаянно захотелось перебежать через дорогу, прижаться к нему и спросить: «Что делать? Что теперь будет?». Но она пересилила себя — не время для нежностей, когда работа под угрозой.
Утром дождь не прекратился. Он моросил мелко и нудно, как будто сама природа решила испытать людей на прочность. Бригада собралась у конторы. Дядя Коля был мрачен, курил одну за другой.
— Ребята, — сказал он, — решение такое: выходим на луг. Всё, что успели скосить, сгребём в копны и укроем плёнкой. Плёнка в амбаре есть, старенькая, но дырок много. Залатаем, как сможем.
— А что с нескошенным? — спросил Сергей.
— Ждём солнца. Как только — так сразу косим. Не впервой.
Работа закипела, несмотря на дождь. Люди натянули дождевики, резиновые сапоги . Лена сгребала мокрую траву, которая липла к граблям и не хотела поддаваться. Руки зябли, пальцы немели, но она не жаловалась — никто не жаловался.
Таня тоже была в поле. В своей городской куртке, которая промокла насквозь за первые десять минут, она выглядела жалко, но упрямо таскала плёнку и помогала накрывать копны.
— Вот тебе и «благодать», — пробормотала она, вытирая мокрое лицо. — Никогда не думала, что сено — это такая каторга.
— Какая есть, — улыбнулась Лена, несмотря на усталость. — Зато когда своё сено, свой хлеб — и живёшь спокойнее.
К вечеру дождь кончился. Небо прояснилось, и солнце, низкое, осеннее уже, выглянуло из-за туч, окрасив мокрую землю в золотисто-розовые тона.
Лена и Сергей стояли рядом, глядя на поле. Сено было спасено. Усталые, грязные, промокшие до нитки, они молчали. Сергей протянул руку и сжал её пальцы. Его ладонь была холодной, но крепкой.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— За что? — удивилась Лена.
— За то, что ты рядом. Держишься. Не ноешь. Такая... — Он замолчал, подбирая слово. — Надёжная.
Лена почувствовала, как тепло разливается по груди, несмотря на холод.
— А ты думал, я слабая?
— Нет. Не думал, — улыбнулся Сергей. — Ты у меня железная.
— Это хорошо или плохо?
— Ты Самая лучшая.
***
В ту ночь Лена не спала. Она лежала в темноте и думала о Сергее, о Тане, о том, как переменилась её жизнь за эту неделю. Ещё недавно она была просто девушкой из деревни, которая работала в поле, мечтала о любви и боялась, что никто её не заметит. А теперь...
В дверь тихонько постучали. Лена вздрогнула.
— Лен, ты спишь? — голос Тани был шёпотом.
— Нет. Входи.
Таня скользнула в комнату, пахнущая дымом и сеном. Она села на край кровати и долго молчала.
— Ты чего? — спросила Лена.
— Поговорить хочу. Если ты не против.
Лена включила настольную лампу. В тусклом свете лицо Тани казалось бледным и измученным.
— Ты извини меня, — сказала Таня. — За всё извини. За то, что врала. За то, что папашу своего слушалась. За то, что думала, будто деревенские — они простые, и с ними можно как с... не знаю... .
Лена промолчала.
— Когда я сюда приехала, — продолжала Таня, — я думала: ну, деревня, скука, грязь. Перекантуюсь недельку, отчётик папаше напишу — и обратно, в город, к красивой жизни. А оказалось... — Она всхлипнула. — Оказалось, что здесь такие люди... Сами знаете какие. Настоящие.
— И ты решила остаться? — спросила Лена.
— Решила. Если возьмёте, конечно. Я в город больше не хочу. Там всё фальшивое. Подруги — пока деньги есть. Женихи — пока квартира в центре. А папаша... — Она махнула рукой. — Папаша меня в грош не ставил. Для него я была просто глазами и ушами.
Лена села рядом с ней:
— И что ты будешь делать в деревне? Твоих-то умений тут нет. Ты — городская.
— Научусь. — Таня посмотрела на неё с вызовом. — Ты думаешь, я боюсь работы? Я в институте на вечернем училась, уборщицей работала, чтобы платить за комнату. Я всё могу, если надо.
— Ну, — Лена вздохнула, — тогда давай так: оставайся. Помогай нам. А там видно будет.
Таня бросилась ей на шею и разрыдалась. Лена гладила её по мокрым волосам и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад она ненавидела эту девушку. А теперь — жалела её.
— А Серёжа? — спросила Таня сквозь слёзы. — Он простит меня?
— Он уже простил, — сказала Лена. — Ты же знаешь его. Он не злопамятный.
Таня кивнула и утёрла слёзы:
— Ты счастливая, Ленка. Правда. Ты сама не понимаешь, какая ты счастливая.
— Почему это?
— Потому что живёшь своей жизнью. А я всю жизнь чью-то чужую прожила — сначала мамашину, потом папашину. А своей... своей у меня нет.
Они проговорили до самого утра — о жизни, о любви, о том, что важно, а что нет. А когда за окном заалел рассвет, Лена сказала:
— Будешь у нас работать учётчицей. Помогать на ферме. .
— Правда? — Таня улыбнулась впервые за ночь.
— Ещё как!
***
На следующее утро солнце встало щедрое, горячее — такое, каким бывает только в конце июля. Вода с травы высохла за несколько часов, и дядя Коля объявил: сегодня — последний рывок.
Работа закипела с новой силой. Тракторы шли по лугу, оставляя за собой ровные полосы. Косилки стрекотали, как кузнечики в жаркий день. Люди почти не разговаривали — берегли силы. Только Верка-счетоводша иногда покрикивала: «Шевелись! Шевелись!»
К обеду солнце раскалилось так, что воздух над полем дрожал. Лена сняла косынку и вытерла пот. Рядом на скамейку опустился Сергей, протянул ей флягу с квасом.
— Держи. Ты сегодня как заведённая.
— Надо доделать, — ответила Лена, делая большой глоток. — Дожди проклятые всё испортили. Теперь торопиться надо.
— Успеем, — уверенно сказал Сергей. — Не впервой.
Вечером, когда последний валок был собран в копну и накрыт плёнкой, люди выдохнули. Сенокос был закончен.
Дядя Коля обошёл поле, оглядел дело рук своих и сказал:
— Ну, ребята, спасибо всем. Хорошо поработали. Завтра — выходной. Отдыхайте.
Люди радостно зашумели, стали расходиться по домам. А Сергей взял Лену за руку и повёл к реке.
Они шли медленно, по тропинке, протоптанной среди разнотравья. Запах сена — сладкий, медовый — плыл над полем. Солнце садилось, и небо полыхало закатом.
— Лен, — сказал Сергей, останавливаясь.
Она повернулась к нему:
— Что?
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Он смотрел на неё серьёзно, почти строго. Лена замерла.
— Я люблю тебя, — сказал Сергей просто, без всяких красивых слов. — Люблю уже давно, может, с самой школы. Но боялся сказать, думал — не нужен я тебе. Ты такая красивая, умная... А я — механизатор простой. Чего я тебе дать могу?
Лена хотела что-то сказать, но он приложил палец к её губам:
— Постой. Дай договорю. Я знаю, что я тебе не ровня. Но я обещаю: я буду делать всё, чтобы ты была счастлива. Буду работать, буду дом строить... Всё, что скажешь. Только скажи: ты согласна? Будешь моей женой?
Лена смотрела на него, и слёзы текли по её щекам — слёзы счастья, облегчения, любви.
— Дурак ты, Серёжа, — прошептала она. — Какой же ты дурак.
— Это да, — согласился он, улыбаясь. — Дурак. Но ответ-то какой?
Вместо ответа Лена взяла его лицо в ладони и поцеловала. Целовать она умела плохо — никогда не было практики. Но Сергей, кажется, не заметил.
Они стояли на краю скошенного поля, обнявшись, и над ними плыли последние лучи заходящего солнца. Где-то вдалеке мычали коровы, и ветер доносил запах мёда и разнотравья.
Сенокос закончился. Начиналась новая жизнь.
***
Весть о том, что Сергей сделал предложение Лене, облетела деревню быстрее, чем пожар в сухое лето. Бабки на лавочках перешёптывались, одобрительно кивали: «Хорошая пара, давно пора». Дядя Коля хлопнул Сергея по плечу так, что тот чуть не упал: «Молодец, паря! Уважил старика!»
Ленина мать, Марья Петровна, всплакнула от радости и тут же принялась командовать:
— Свадьбу играть будем через две недели. Гостей — человек пятьдесят. Стол накрываем во дворе, погода хорошая. Серёжа, ты с родителями поговори, чтобы они помогали.
Сергей кивнул:
— Мать уже знает. Она за. А отец... отец молчит. Но он всегда молчит.
Лена заметила, как дрогнул его голос на слове «отец». Она знала, что отношения у Сергея с родителем непростые. Отец, Павел Ильич, был человеком суровым, немногословным, всю жизнь проработал кузнецом, а теперь на пенсии пил горькую и никого к себе не подпускал. Сергей старался не говорить о нём, и Лена не расспрашивала.
Таня вызвалась помогать с подготовкой. Она оказалась на удивление хозяйственной: составляла списки гостей, договаривалась с мужиками насчёт столов и лавок, бегала в сельпо за мукой и сахаром.
— Ты бы не надрывалась, — сказала ей Лена. — Ты же не сват, не родня.
— А я хочу, — отрезала Таня. — Вы с Серёжей для меня теперь — самые близкие люди. Я эту свадьбу как для себя устраиваю.
Лена улыбнулась и не стала спорить. Она заметила, что Таня изменилась за эти дни: меньше болтала, больше делала, и глаза у неё стали не такие колючие, а почти родные.
Через два дня приехал Сергей Иванович — Татьянин отец. Он привёз мешок картошки, ящик тушёнки и бутыль самогона. С бригадиром говорил сухо, официально, а с дочерью — тихо и виновато.
— Пап, — сказала Таня, — ты бы хоть поздоровался с Леной. Она невеста Серёжина.
Сергей Иванович посмотрел на Лену долгим взглядом, потом протянул руку:
— Будем знакомы. Сергей.
— Лена, — ответила она, пожимая его большую сухую ладонь.
— Ты на меня не обижайся, — сказал он неожиданно. — Я старый дурак. Думал, что людей можно мерить по тому, насколько они полезные. А жизнь — она сложнее.
Лена не знала, что ответить, и просто кивнула.
Вечером того же дня пришла беда. Сергеева мать, Настасья Фёдоровна, прибежала к Лениному дому растрёпанная, со слезами на глазах:
— Ленка! Милая! Беда-то какая! Павел-то наш... — Она всхлипнула. — Помер!
Лена похолодела:
— Как помер?!
— А так. Напился, как обычно, лёг спать на лавку — и не проснулся. Серёжка его нашёл. Теперь сидит, не говорит ничего. Пришла я к вам — может, ты его успокоишь? Он тебя послушает.
Лена бросилась через дорогу. Сергей сидел в кухне за столом, положив голову на руки. Рядом стояла бутылка самогона — непочатая. Таня сидела напротив, гладила его по плечу и шептала что-то ласковое.
— Серёжа... — позвала Лена.
Он поднял голову. Глаза его были сухими, но какими-то пустыми, неживыми.
— Ушёл, — сказал он глухо. — Даже не простился.
— Водку не будешь? — спросила Лена, кивнув на бутылку.
— Не буду. Чего мне теперь пить-то? Смысла нет.
Она села рядом, взяла его за руку:
— Плакать будешь?
Он помотал головой:
— А я не умею. С детства не плакал. Отец бил — терпел. Отец пил — терпел. А теперь... теперь не знаю.
Лена обняла его:
— А ты попробуй. Может, легче станет.
Сергей долго сидел молча, потом всхлипнул, потом ещё раз — и слёзы хлынули, как вода из прорванной плотины. Он плакал, уткнувшись ей в плечо, и Лена гладила его по голове и говорила: «Ничего, Серёжа. Ничего. Я с тобой».
Таня тихонько вышла и притворила дверь.
***
Павла Ильича хоронили через два дня. День выдался пасмурный, моросил мелкий дождь — как будто сама земля плакала о старом кузнеце. Народу собралось немного: несколько стариков, бывшие сослуживцы, да свои. Сергей стоял у гроба прямой, бледный, в чёрном костюме, который ему одолжил дядя Коля. Рядом — Лена, в тёмном платье, сжимавшая его руку.
Мать, Настасья Фёдоровна, голосила так, что слышно было на другом конце деревни. Таня поддерживала её, давала валерьянку и уговаривала сесть.
— Не надо так, Настасья Федоровна, — говорила она. — Сердце-то берегите.
— Как же не голосить-то? — рыдала старуха. — Сорок лет вместе прожили. И всё — ругань да водка. А теперь его нет — и жить не хочется.
После похорон поминки устроили в Сергеевом доме. Стол накрыли скромный: кутья, блины, кисель. Мужики выпили молча, помянули и разошлись. Осталась только семья да Таня.
— Мать, — сказал Сергей, — ты не горюй. Жить будем дальше.
— А как дальше-то? — спросила Настасья Фёдоровна. — Одна я теперь.
— Не одна, — ответил Сергей. — Я с тобой. И Лена с нами. Свадьба через неделю, помнишь?
Мать подняла заплаканные глаза:
— А можно ли после похорон-то? Не грех?
— Можно, — твёрдо сказала Лена. — Жизнь продолжается, Настасья Фёдоровна. Павел Ильич сам бы не хотел, чтобы мы горевали.
Старуха вздохнула, вытерла слёзы и кивнула:
— Ладно... Делайте, как знаете. А я... я помогу чем смогу.
***
До свадьбы оставался один день. Вся деревня кипела: стряпали пироги, чистили картошку, накрывали столы во дворе — пять длинных столов, сколоченных на скорую руку из досок. Мужики вешали гирлянды из цветов, бабы резали салаты.
Лена сидела в своей комнате перед зеркалом и смотрела на свадебное платье. Платье было не купленное — Марья Петровна сшила его из белого ситца, с кружевными рукавами и длинной юбкой. Простое, скромное, но такое красивое, что у Лены захватывало дух.
— Нравится? — спросила мать.
— Очень, — кивнула Лена. — Спасибо, мам.
— За что спасибо-то? Ты у меня одна. Для тебя стараюсь.
В дверь постучали. Вошла Таня, неся в руках коробку.
— Это тебе, — сказала она, ставя коробку на стол. — Подарок от меня.
Лена открыла. Внутри лежала фата — воздушная, белая, кружевная, с мелкими цветами.
— Где ты взяла? — ахнула Лена.
— В городе заказала. — Таня улыбнулась. — Ты же у меня будешь самая красивая невеста на свете.
Лена обняла её, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
— Тань... Спасибо тебе.
— Не за что. Ты меня так приняла... Как родную. А я тебе — фату. По-моему, справедливо.
Вечером пришёл Сергей, уставший после хлопот.
— Лен, — сказал он, стоя под окном. — Выйди на минутку.
Она вышла на крыльцо. Он стоял внизу и смотрел на неё снизу вверх.
— Я, наверное, не должен приходит перед свадьбой, — сказал он. — Примета плохая. Но я не утерпел.
— Ничего, — улыбнулась Лена. — Приметы — это ерунда.
— Я хотел тебе сказать... — Он замялся. — Я завтра перед всеми скажу. Но сейчас, по секрету... Я счастлив. Понимаешь? Даже после отца. Даже после всего. Рядом с тобой я — как за каменной стеной. Это ты меня держишь, а не я тебя.
Лена спустилась с крыльца, подошла к нему и обняла:
— А ты думал, по-другому? Мы вместе теперь. Вместе — и всё.
Они стояли в темноте, прижавшись друг к другу, и над ними плыли звёзды — яркие, августовские, такие же чистые, как их любовь.
Завтра была свадьба.
***
Утро выдалось ясное, солнечное — такое, каким и положено быть в день свадьбы. Лена проснулась засветло и долго лежала, слушая, как стучит её сердце. Сегодня всё менялось. Сегодня она становилась женой.
Марья Петровна хлопотала у печи, напевая что-то старинное. В доме пахло пирогами, укропом и ещё чем-то праздничным, неуловимым.
— Вставай, соня! — позвала мать. — Сейчас тётя Глаша придёт, косы плести.
Тётя Глаша была местной свахой — маленькой, шустрой старушкой с золотыми зубами и острым языком. Она явилась с целой коробкой заколок, шпилек и искусственных цветов.
— Садись, красавица, — скомандовала она, усаживая Лену перед зеркалом. — Сделаем такую причёску — все мужики слюной захлебнутся.
— Мне только один нужен, — улыбнулась Лена.
К девяти часам дом наполнился народом. Пришли соседки, подруги Лены по школе, даже Верка-счетоводша притащилась — в новой кофте и с любопытством во все глаза.
— Ох и денёк сегодня! — гудела она. — Ох и денёк!
Таня, которая исполняла роль свидетельницы, надела синее платье, купленное в городе, и крутилась перед зеркалом, то поправляя волосы, то подкрашивая губы.
— Ты сегодня красивая, — сказала ей Лена.
— А то! — Таня подмигнула. — Я всегда красивая. Но сегодня ты красивее. Это твой день.
Ровно в десять за окнами загудели — подъехали свадебные машины. Старенький автобус, украшенный лентами, и два «Москвича». Лена взглянула в окно и увидела Сергея. Он был в новом костюме, с гвоздикой в петлице, и выглядел растерянным и счастливым одновременно.
— Пора! — объявила тётя Глаша и накинула на Лену фату.
Выйдя на крыльцо, Лена почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Сергей стоял внизу и смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни.
— Ну... — сказал он хрипло. — Идём, что ли?
— Идём, — ответила она.
До сельского клуба, где должна была пройти регистрация, ехали недолго. Зал был полон — человек пятьдесят, не меньше. Дядя Коля, назначенный тамадой, встречал гостей у дверей с бутылкой шампанского.
Всё шло как по маслу. Регистрация, обмен кольцами, первый поцелуй — который Лена запомнила на всю жизнь: бережный и робкий, как будто Сергей боялся её сломать. Потом поздравления, музыка, танцы. Гуляли весело — с гармошкой, с плясками, с шумными тостами «горько!».
Лена чувствовала себя на седьмом небе. Она держала Сергея за руку и не хотела отпускать ни на секунду. Казалось, что счастье огромное, бескрайнее, как поле, и оно никогда не кончится.
Но оно кончилось.
Ровно в пять часов вечера, когда гости уже разгорячённые плясали под гармонь, у ворот остановилась машина — серая, незнакомая, с тонированными стёклами. Из неё вышли трое: мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме, женщина в шляпке с вуалью и молодой парень в кожаной куртке.
Лена перестала улыбаться. Она не знала этих людей, но сердцем почуяла недоброе.
— Кто это? — спросила она у Сергея.
Он посмотрел на гостей, и лицо его вытянулось.
— А это... это... — Он не договорил.
Женщина в шляпке шагнула вперёд, обвела глазами двор и остановилась на Сергее.
— Здравствуй, сын, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Не ждал?
По залу прокатился шёпот. Гармонист замолчал. Танцы прекратились.
Лена смотрела на эту женщину, потом на Сергея, потом снова на женщину.
— Сын? — переспросила она тихо. — Серёжа, это твоя мать? Но Настасья Фёдоровна...
— Настасья Фёдоровна — моя мачеха, — сказал Сергей глухо. — А это... это моя родная мать. Валентина. Которая меня бросила, когда мне не было года.
***
Лена чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она сжимала руку Сергея, но он стоял недвижим, как каменный истукан.
Валентина — женщина с идеальной укладкой и дорогими духами — сделала ещё шаг и оказалась прямо перед сыном.
— Ты похож на отца, — сказала она. — И на меня тоже. Только глаза мои.
— Зачем ты приехала? — спросил Сергей голосом, в котором не было ни тепла, ни злобы — только холодная пустота.
— Я хотела тебя увидеть. Узнать, как ты живёшь. И... — Она взглянула на Лену. — Поздравить.
Мужик в дорогом костюме кашлянул:
— Мы ненадолго. Валентина Сергеевна очень хотела вас увидеть.
— Это кто? — спросила Таня, подойдя ближе и встав плечом к плечу с Леной.
— Это мой муж, — ответила Валентина. — Николай Николаевич. А это наш сын, Серёжин брат по матери. Саша.
Молодой парень в кожаной куртке неловко кивнул, глядя в сторону.
Лена переводила взгляд с одного на другую. Всё в ней кричало о том, что эти люди здесь чужие, что они портят самый важный день в её жизни. Но она молчала. Слово было за Сергеем.
— Вы уедете, — сказал он наконец. — Прямо сейчас.
— Серёжа... — Валентина протянула к нему руку, но он отшатнулся.
— Столько лет меня не искала! Когда я босиком по снегу бегал, когда материна ласка нужна была, когда отец меня ремнём воспитывал — не было тебя. А теперь, ты вдруг решила проявиться?
— Я боялась, — прошептала Валентина. — Я была молодая, глупая. Мой новый муж... он не хотел...
— Наплевать, — отрезал Сергей. — Что было — то прошло. Теперь у меня другая жизнь. Другая мать , которая меня вырастила. И жена — Лена. Вот моя семья. А вы... вы никто. Приехали. Посмотрели. А теперь езжайте.
Валентина побледнела. Николай Николаевич положил руку на её плечо:
— Милая, я же тебе говорил — не надо. Он не простит.
— А я и не прошу прощения, — вдруг сказала Валентина другим, стальным голосом. — Я приехала не за этим. Я приехала сказать, что у тебя есть брат. И он... — Она кивнула на парня. — Он болен. И мне нужна твоя помощь. Твоя кровь.
Лена почувствовала, как Сергей весь напрягся:
— Какая кровь?
— У Саши редкая болезнь. Ему нужна пересадка костного мозга. Ты — его единственный шанс. Родные братья по матери — лучшие доноры. — Она смотрела сыну прямо в глаза. — Я не прошу любить меня. Я не прошу прощать. Я прошу помочь. Не мне — ему. Он не виноват, что его мать дура.
В комнате воцарилась мёртвая тишина. Саша стоял, опустив голову, теребя молнию на куртке. И он действительно выглядел бледным и усталым.
Сергей посмотрел на Лену. В его глазах она прочитала растерянность, боль и — вопреки всему — сострадание.
— Серёжа, — тихо сказала она, взяв его за руку. — Делай, как считаешь нужным. Я с тобой.
***
Гости замерли, не зная, что делать. Дядя Коля хотел было прогнать незваных гостей, но Сергей покачал головой:
— Постой. Дай подумать.
Он отошёл к забору и долго смотрел вдаль, на поле, где только вчера закончили сенокос. Лена подошла к нему.
— Ты как?
— Не знаю, — честно сказал он. — С одной стороны — она меня бросила. Ненавижу её. А с другой... — Он кивнул в сторону Саши. — Парень не виноват. Умирает. И я могу помочь.
— Тогда помоги, — просто сказала Лена. — Не ради неё. Ради него. Ради правды.
Сергей повернулся и пошёл обратно. Все молча смотрели на него.
— Саша, — сказал он, обращаясь к брату. — Какой диагноз?
Парень поднял глаза:
— Апластическая анемия. Костный мозг не работает. Без пересадки — год, может, два.
— И вы уверены, что я подхожу?
— Вероятность высокая — семьдесят процентов, — ответила Валентина. — Мы уже проконсультировались с врачами. Нужно сдать анализы. Если совместимость будет — операция.
Сергей кивнул:
— Я подумаю. А сейчас — уезжайте. Вы испортили мне свадьбу. Идите вон отсюда.
Валентина хотела ещё что-то сказать, но муж увлёк её к машине. Саша задержался на секунду:
— Простите, — сказал он глядя на Сергея и Лену. — Честное слово, я не хотел. Я отговаривал её..
— Ничего, — ответил Сергей. — Будь здоров.
Машина уехала. В воздухе повисла гулкая тишина. Потом дядя Коля хлопнул в ладоши:
— Ну что, православные! Свадьба продолжается! Гармонист! Играй!
Гостям потребовалось несколько минут, чтобы снова войти в ритм. Но праздник уже не был прежним. Лена видела, как Сергей то и дело уходит в себя, как смотрел куда-то вдаль, где скрылась серая машина.
В конце вечера, когда гости разошлись, они остались вдвоём — молодые, сидели за столом среди объедков и пустых бутылок.
— Не обижаешься? — спросил Сергей. — Что так получилось?
— На тебя? Нет. На неё — да. Как можно было бросить своего ребёнка?
— Она слабая, — сказал Сергей. — Всегда была. Отец говорил, что она красивая, но пустая, как музыкальная шкатулка. Заведут — играет. А сама — ничего.
— А ты сильный, — Лена положила голову ему на плечо. — Ты выдержал. И выдержишь это. Я рядом.
Сергей поцеловал её в макушку:
— Давай завтра всё решать. Сегодня у нас только сегодня. Наша свадьба. Наша ночь.
Они встали и пошли в дом, который отныне стал их общим домом. Над деревней плыла луна, большая и круглая, как счастье — не всегда ровное, но такое настоящее.
Свадебная ночь наступила, полная тишины, любви и обещаний.
Продолжение следует ...