Звонок в дверь прозвучал резко, требовательно. Так звонят люди, которые абсолютно уверены, что им не просто рады — что их обязаны ждать. Я бросила взгляд на часы: половина десятого утра, суббота. Мой единственный законный выходной после двух недель адского марафона со сдачей квартального отчета.
Я посмотрела в глазок. На лестничной клетке, поджав губы и всем своим видом излучая вселенскую скорбь пополам с раздражением, стояла моя мать — Галина Ивановна. В руках она сжимала торт-медовик из ближайшего супермаркета, купленный, судя по всему, по желтому ценнику.
Сердце предательски екнуло. Визиты матери никогда не заканчивались простым чаепитием. За последние десять лет мы виделись исключительно тогда, когда у ее любимого сына, моего младшего брата Вовочки, случался очередной «жизненный кризис». То есть примерно раз в полгода.
Я повернула замок.
— Ну наконец-то! — вместо приветствия выдала мать, вплывая в прихожую как ледокол. — Я уже думала, ты там спишь до обеда. Совсем режим сбила со своими работами.
— Здравствуй, мама. Проходи.
Галина Ивановна разулась, брезгливо отодвинула мои замшевые ботильоны своими стоптанными туфлями и прошла в кухню-гостиную. Это была моя гордость. Три года экономии на всем, отпуска на даче у подруги вместо моря, одежда с распродаж и работа по четырнадцать часов в сутки. Я выгрызла эту евротрешку в хорошем спальном районе у судьбы зубами. Я сама сделала здесь ремонт: выбрала идеальный пепельно-серый ламинат, заказала кухню глубокого изумрудного цвета, купила огромный желтый диван, о котором мечтала с детства. Это была моя крепость.
Мать обвела взглядом комнату. В ее глазах не было ни радости, ни гордости за дочь. Только холодная, расчетливая оценка.
— Шикуешь, Аня, — процедила она, опуская дешевый торт на мою дорогую столешницу из искусственного камня. — Диван этот... маркий поди. Да и цвет дурацкий. Сколько отвалила? Тысяч сто, небось?
— Сто двадцать, мама. Чай будешь?
— Буду. Раз уж пришла.
Пока я заваривала ее любимый черный чай с бергамотом, в воздухе повисло тяжелое, вязкое молчание. Я знала этот скрип шестеренок в ее голове. Она готовила плацдарм.
Мой братец Вова был классическим «корзиночкой». Ему стукнуло двадцать восемь, но в глазах Галины Ивановны он оставался «маленьким, ищущим себя мальчиком». Вова искал себя в крипте (просадив мамины сбережения на черный день), в блогинге (купив в кредит камеру за двести тысяч, которую благополучно разбил через месяц), в доставке (откуда его уволили за то, что он съел заказ клиента). Последние два года Вова «находился в депрессии» и лежал на диване в маминой хрущевке, играя в приставку.
— Аня, нам надо серьезно поговорить, — мать отодвинула чашку и сложила руки домиком. Тон был такой, словно она — председатель совета директоров, а я — проворовавшийся менеджер среднего звена.
— Слушаю тебя. Что-то с Вовой? — я села напротив, скрестив руки на груди. Инстинкт самосохранения уже кричал сиреной.
— Да, с Вовочкой. У него, наконец-то, всё налаживается. Он встретил прекрасную девушку. Катеньку.
— Рада за него. И в чем проблема? На свадьбу денег надо? Мам, я сразу говорю, у меня ипотека...
— Подожди перебивать мать! — рявкнула Галина Ивановна. — При чем тут свадьба? Не до свадеб сейчас. Катя беременна. У меня будет внук.
Она произнесла это с таким пафосом, будто ждала явления спасителя человечества. Я искренне попыталась выдавить из себя улыбку.
— Ого. Ну, поздравляю. Значит, Вове пора искать нормальную работу.
— Опять ты за свое! Все бы тебе деньгами мерить! — мать всплеснула руками. — Мальчик сейчас в стрессе, ему поддержка нужна. Катенька из области, живет в общежитии. Ей рожать через полгода. Куда он ее приведет? Ко мне в двушку, где трубы текут и ремонт делался при царе Горохе?
— Логично было бы снять квартиру, — спокойно ответила я, хотя внутри уже начал закипать темный, холодный гнев. Я знала, к чему она ведет. Я просто не хотела верить, что она зайдет так далеко.
— Какое снять?! Ты цены видела? А ему семью кормить! — мать наклонилась вперед, ее глаза сузились. — В общем, Аня. Мы на семейном совете решили.
«Мы на семейном совете» — это означало, что она и Вова посовещались на кухне.
— Ты должна пустить их сюда.
Повисла пауза. Слышно было, как за окном гудит проезжающий мусоровоз.
— Куда — сюда? — тихо спросила я, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
— В эту квартиру! Господи, ну не прикидывайся тупой! — раздраженно выдохнула мать. — Квартира огромная, трешка. Тебе одной столько зачем? Ты тут только спишь. А им нужен комфорт. Ребенку нужна детская. Тут рядом поликлиника хорошая, парк. Катеньке будет где с коляской гулять.
— А я? — мой голос стал неестественно ровным.
— А что ты? Ты девушка видная, самостоятельная, зарабатываешь хорошо. Снимешь себе студию где-нибудь поближе к работе. Тебе же удобнее будет! А со временем, глядишь, и замуж выйдешь, к мужу переедешь. Зачем тебе этот балласт в виде ипотеки? Переоформим квартиру на Вову, он сам будет платежи вносить... когда на работу устроится. А пока я со своей пенсии помогу.
Я смотрела на женщину, которая меня родила, и не узнавала её. Точнее, узнавала, но впервые видела её наглость настолько кристально чистой, не прикрытой даже фиговым листочком приличий.
Моя квартира. Мой ремонт. Мои бессонные ночи. Мои нервные срывы из-за дедлайнов. Переоформить на Вову, который в жизни тяжелее джойстика ничего не поднимал.
— То есть, — я аккуратно поставила чашку на блюдце, чтобы не разбить ее в дребезги от дрожи в руках, — я должна отдать свою выстраданную квартиру твоему великовозрастному лоботрясу, пойти жить в съемную конуру и, видимо, радоваться, что помогла семье?
— Как ты смеешь так называть брата?! — лицо матери пошло красными пятнами. — Он твоя кровь! Твоя семья! Ты эгоистка, Анька, всегда такой была! Только о себе и думаешь! У людей ребенок будет, новая жизнь! А ты за свои метры трясешься! В могилу их с собой заберешь?!
Она вскочила со стула, нависая надо мной.
— Значит так. Даю тебе неделю на сборы. Вещи можешь пока ко мне в кладовку перевезти. В следующую субботу Вова с Катей приедут обустраиваться. И не вздумай тут мебель портить из вредности!
Это был предел. Пружина, сжимавшаяся внутри меня все эти годы — с тех пор, как меня в семнадцать лет отправили работать курьером, чтобы оплачивать репетиторов для «талантливого» Вовочки; с тех пор, как мне на свадьбу подарили набор полотенец, а Вове на двадцатилетие — машину; с тех пор, как я выла в подушку от усталости, а мне говорили «ты сильная, ты справишься, не то что наш ранимый мальчик» — эта пружина лопнула.
Я медленно поднялась. Я была выше матери на полголовы, и сейчас, выпрямившись, с удовольствием смотрела на нее сверху вниз.
— Знаешь что, мама... — мой голос звучал пугающе тихо, но так металлично, что Галина Ивановна невольно отшатнулась. — Ты бы губу свою пристегнула, а то по коленям шлепает.
— Ч-что? — она задохнулась от возмущения, не веря своим ушам. — Да как ты смеешь...
— А лучше вообще закатай ее обратно, желательно в рулон, чтобы о мой новый паркет не споткнуться, — чеканя каждое слово, продолжила я. — Никуда я отсюда не съеду. И уж тем более не переоформлю ни единого квадратного миллиметра на твоего паразита.
— Он твой брат! — завизжала она, брызгая слюной.
— Он трутень. И ты сама его таким воспитала. Вы оба решили, что можете прийти в мою жизнь и выпотрошить ее, просто потому что «ему нужнее»? Нет, мама. Эта лавочка закрыта. Навсегда.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — мать схватилась за сердце, разыгрывая привычный спектакль. — Я тебя рожала! Я тебя кормила! Да я тебя прокляну! У тебя в жизни счастья не будет на чужом горе!
— На чьем горе, мам? На горе Вовочки, которому придется наконец-то оторвать задницу от дивана и пойти разгружать вагоны, чтобы прокормить своего ребенка? Это не горе. Это взросление. Которое должно было случиться десять лет назад.
Я подошла к входной двери и распахнула ее настежь.
— Вон.
— Что?! — мать округлила глаза. — Ты мать родную выгоняешь?!
— Я выгоняю женщину, которая пришла меня грабить. Вон отсюда. И свой дешевый медовик не забудь, — я кивнула в сторону кухни.
Галина Ивановна поняла, что истерика не сработает. Ее лицо исказилось от настоящей, неподдельной злобы. Она схватила свою сумку, сунула ноги в туфли, даже не потрудившись надеть их нормально, и, смяв задники, выскочила на лестничную клетку.
— У тебя больше нет матери! — крикнула она на весь подъезд. — Забудь мой номер, слышишь?! И на похороны ко мне не приходи!
— Как скажешь. Здоровья тебе, мама.
Я захлопнула дверь и повернула замок на два оборота. Щелчок показался мне самым прекрасным звуком на свете.
Меня трясло. Адреналин бурлил в крови, к горлу подступил ком, а на глаза навернулись злые, горячие слезы. Я сползла по двери на пол и закрыла лицо руками. Плакала я не от обиды. Я плакала от освобождения. Десятилетия токсичного чувства вины, которое мне старательно прививали, осыпались, как старая штукатурка.
Через час мой телефон начал разрываться. Сначала звонил Вова. Потом пошли сообщения от тети Светы, маминой сестры, которая обвиняла меня в бессердечности и грозила Божьей карой. Потом написала какая-то двоюродная племянница, которую я видела один раз в жизни. «Как тебе не стыдно, Аня? Семья — это святое!» — гласило сообщение.
Я молча зашла в настройки телефона. Выделила все контакты родственников, которые внезапно вспомнили о моем существовании.
Заблокировать.
Заблокировать.
Заблокировать.
Я встала с пола, прошла на свою красивую, изумрудную кухню. Достала из холодильника бутылку хорошего белого сухого вина, которое берегла для особого случая. Налила полный бокал.
Подошла к панорамному окну. Солнце заливало мою — только мою — гостиную. Желтый диван казался золотым.
— За новую жизнь, — произнесла я вслух, чокнувшись с собственным отражением в стекле.
И сделала большой глоток. Вино было ледяным, терпким и невероятно вкусным. Как и свобода.