Я кивнула, поправила сбившийся пучок и вышла из кухни. В висках стучало. Четырнадцать месяцев. Четыреста двадцать дней я засыпала с одной мыслью – когда это кончится.
Соня заворочалась в кроватке. Я поправила ей одеяло. Малышка причмокнула во сне, и её пухлая щёчка смялась, будто она улыбалась чему-то своему.
Из гостиной долетел смех Толика. Громкий, с подвыванием – он всегда так смеялся, когда Артём шутил. Потом голос Ирки, жены Толика. Что-то про «не все жёны такие хозяйственные». И опять смех.
Я стояла в детской, прижавшись лбом к дверному косяку. Родинка над левой бровью чесалась – всегда так, когда я нервничала. Маленькая, как застывшая слеза.
– А моя вообще целый день дома сидит. Лодырь, – донеслось из гостиной. – Я пашу, а она даже раковину не вымоет.
Я замерла. Соня снова заворочалась. Я поправила одеяло и вышла.
Артём стоял у стола с пивом в руке. Широкая спина перегораживала проход к плите. Пальцы сжимали горлышко бутылки. Он посмотрел на меня. Улыбнулся – но не мне. Улыбнулся Толику. Мол, смотрите, сейчас представление будет.
– Слышь, мать, – он кивнул на раковину. – Там посуда. Ты бы помыла, пока мы сидим.
Я посмотрела на раковину. Две тарелки из-под закуски, три вилки, сковородка. Пять минут работы. Но дело же не в посуде. Дело в том, как он это сказал. При всех. Как собаке команду дал.
– Помою, – сказала я. – Чуть позже.
– Чего позже-то? – он приподнял бровь. – Ты весь день на диване лежала, пока я вкалывал. Что, трудно?
Ирка потупилась. Толик хрюкнул в пиво.
Я ничего не ответила. Подошла к раковине. Открыла воду. Рука сама потянулась к пачке с содой. Я высыпала полпачки в раковину – прямо поверх тарелок. Белый порошок запорошил остатки салата, куски хлеба, жирные разводы.
Потом взяла бутылку с уксусом. Щедро плеснула сверху.
Раковина зашипела. Белая пена запузырилась поверх тарелок. Запахло кислым. Я вытерла руки о полотенце и обернулась.
– Подождите. Должно откиснуть, – ровно сказала я. – Можете сами домыть, если торопитесь.
Толик перестал смеяться. Ирка подняла глаза. Артём стоял с открытым ртом. Впервые за вечер никто не издал ни звука.
Я прошла мимо них в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.
Через минуту в дверь постучали. Потом громче. Потом кулаком.
– Ты что устроила?! Открой!
Я не ответила. Легла и закрыла глаза. Четырнадцать месяцев. Хватит.
***
Когда я выходила за Артёма – мне было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Он тогда не был таким. Или был, но я не замечала за цветами и обещаниями «всю жизнь на руках носить».
Свадьбу играли в ресторане на сорок человек. Артём стоял у микрофона и говорил, что я – лучшее, что случилось в его жизни. Свекровь плакала. Моя мама плакала. Я была в белом платье и чувствовала себя королевой.
Два года пролетели как один день. Работа, отпуск, ремонт в съёмной квартире. Артём зарабатывал хорошо – менеджер по продажам в строительной фирме. Я работала бухгалтером в небольшой компании. Скидывались поровну. Жили дружно.
Потом я забеременела.
– Рожай, – сказал Артём. – Я мужик, прокормлю.
Соня родилась в ноябре. Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Кричала так, что медсёстры смеялись. Артём приехал в роддом с розами. Поцеловал меня в лоб. Сказал: «Спасибо за дочь».
Первый месяц он помогал. Ночью вставал, приносил мне Соню на кормление, качал. Я думала – вот оно, счастье. Думала – мне повезло.
На второй месяц он перестал вставать. На третий начал задерживаться после работы. На четвёртый – пришёл домой и сказал:
– Что-то ты совсем запустила себя. И дома бардак.
Соня тогда орала третьи сутки. У неё были колики Я спала по два часа в сутки. Волосы висели сосульками, потому что я забывала их мыть. Тушь за триста рублей лежала нераспакованной с прошлого года. Кофе я пила только растворимый, потому что на кофейню не было денег – а просить у мужа «на капучино» мне казалось унизительным.
– Я устала, – сказала я. – Очень.
– Ты устала? – он скрестил руки на груди. – Ты дома сидишь целыми днями. Я вкалываю? А ты – лодырь.
Это слово – «лодырь» – повисло в воздухе. Я открыла рот. Закрыла. Заплакала.
– Ну вот, – он махнул рукой. – Слёзы. Все вы одинаковые.
И ушёл в другую комнату.
На следующий день он извинился. Сказал, что на работе проблемы, сорвался. Я поверила. Потому что очень хотела верить.
Но через неделю всё повторилось. И через две. И через месяц.
«Ты же мать, а не повар» – когда я три часа варила борщ по рецепту его матери.
«Ты же мать, а не уборщица» – когда я мыла полы и забыла протереть плинтус в коридоре.
«Ты же мать, а не специалист» – когда я заикнулась про онлайн-курсы по бухгалтерии.
– На кой тебе курсы, – сказал он. – Ты сиди с ребёнком. Я зарабатываю.
И я сидела. С ребёнком.
Прошло восемь месяцев. Потом десять. Потом год.
Соня росла. Первый зуб, первый шаг, первое слово – «папа». Артём умилялся, фоткал для Инстаграма. А вечером того же дня спросил:
– А ты сегодня вообще что делала? Кроме как с ребёнком сидеть?
***
Толик с Иркой ушли через час после «содового скандала» – так я его про себя назвала. Артём проводил их до двери, сказал что-то про «женские дни» и «нервы». Вернулся на кухню. Я как раз домывала раковину – сода и уксус сделали своё дело.
– Ты офигела? – спросил он.
Я молчала.
– При людях меня унижать?!
Я выключила воду. Вытерла руки. Повернулась.
– Ты назвал меня лодырем при людях. При тех же самых людях.
– Я пошутил! – он всплеснул руками. – Это просто шутка была!
– Странная шутка. Я не смеялась.
– Ты вообще последнее время не смеёшься! Вечно ходишь с кислым лицом! Я с работы прихожу – в доме бардак, жена не накрашена, ужина нет. Что мне, радоваться?
Вспомнила, как на прошлой неделе он попросил меня записаться к "своему мастеру" – и я записала. За свои три тысячи. Последние.
– Ужин в холодильнике, – сказала я. – Разогрей сам. Я ложусь.
Он ничего не ответил. Я легла в ту ночь на диване в детской, прижав Соню к себе. Она спала, посапывая мне в шею. А я лежала и считала. Сколько раз за эти четырнадцать месяцев он назвал меня лодырем. Сбилась на втором десятке.
Через две недели он заявил, что в субботу снова придут гости. Костик с женой и Толик с Иркой. Сказал – приготовь что-нибудь нормальное. Как у людей. А то вечно макароны.
Я кивнула. И приготовила.
Три часа у плиты. Борщ – как любит его мать, на мозговой косточке. Буряк запекала отдельно, капусту резала тонко, волосками. Котлеты – из домашнего фарша, не магазинного. На десерт «Наполеон» – четыре коржа, прослоила заварным кремом. Пальцы потом два дня пахли ванилью.
Гости пришли к шести. Я накрыла стол. Скатерть белую постелила – Артём любил, чтобы «по-богатому». Соня крутилась под ногами, я усадила её в стульчик, дала кусок огурца. Она его размазала по щеке и засмеялась.
Артём разлил водку. Первый тост был за встречу. Я сидела с краю, Соня у меня на коленях. Костикова жена Нина попробовала борщ, похвалила. Ирка тоже кивнула – вкусно, прямо как в ресторане.
И тут Артём посмотрел в свою тарелку. Взял ложку. Зачерпнул. Поднёс к носу – демонстративно, как сомелье над бокалом.
– Пресноват, – сказал он громко. – Мать, ты что, соль пожалела?
Я замерла. Нина опустила глаза. Ирка потянулась к солонке, попробовала ещё ложку.
– Нормально посолено, – тихо сказала она. – Вкусно же.
– Нормальный? – Артём поднял бровь. – Она три часа его варила, – он выделил голосом эти слова, – а он пресный. Сидишь дома целыми днями – могла бы и нормально приготовить.
Он встал. Взял свою тарелку. И я увидела, как он несёт её к раковине. Увидела его широкую спину, его пальцы с маникюром, сжимающие бортик тарелки.
– Я это не буду.
И он перевернул тарелку. Борщ плюхнулся в раковину. Густой, тёмно-красный. Свёкла запечённая, капуста тонкой соломкой, мясо, которое я выбирала на рынке полтора часа. Всё это потекло по стенкам раковины в слив.
Соня захныкала.
Я встала. Отдала Соню Ирке. Подошла к столу. Взяла супницу. Большую, фарфоровую – мамин подарок. Три литра борща. Поставила на край стола.
Потом сняла мясную нарезку. Потом – тарелки с котлетами. Потом – «Наполеон». Всё это я сложила на поднос и молча унесла на кухню. Гости смотрели мне в спину.
Из кухни я вернулась с другим подносом. На нём стояли четыре пластиковых контейнера. «Доширак». Говяжий. И четыре бутылки пива.
– Что это? – спросил Артём.
– Ужин от Артёма, – сказала я, расставляя контейнеры. – Ты просил нормально – получите. Быстро, сытно, и никто не пересолит.
Костик нервно хохотнул. Нина спрятала лицо в ладонях. Толик смотрел на доширак как на гранату.
Артём побагровел так, что уши стали свекольными.
– Ты... Ты офигела?! – прошипел он.
– Кипяток в чайнике, – сказала я. – Заваривайте. Приятного аппетита.
Я взяла Соню у Ирки и ушла в детскую. Через пятнадцать минут хлопнула входная дверь – это Костик с Ниной ушли, даже не попрощавшись. Ещё через десять минут – Толик с Иркой.
Артём ворвался в детскую. Распахнул дверь так, что она ударилась о стену.
– Ты что творишь?! – заорал он. – Ты меня перед людьми как идиота выставила!
Соня заплакала. Я прижала её к себе, закрыла ладонью ушко.
– Ты вылил борщ, – сказала я. – Три часа работы – в раковину. Я больше не готовлю для тебя.
– Ты мне это припомнишь?!
– Да. Каждую тарелку.
Он дышал тяжело. Сжимал кулаки. Я смотрела на него. Мне не было страшно. Мне было всё равно. И это, наверное, было самым страшным.
Артём вышел. Я сидела на кровати и качала дочь. Она постепенно затихла, прижалась щекой к моему плечу. Я целовала её в макушку и думала только об одном – надо найти работу. Надо найти работу, и тогда я не буду зависеть от его настроения. От его «пресноват». От его пальцев, которые брезгливо морщатся, прикасаясь к грязной посуде.
Я уложила Соню. Села за ноутбук. Открыла файл с резюме. Обновила. Разослала по знакомым.
***
Летом две тысячи двадцать четвёртого Артём всё ещё считал, что я «просто дура без амбиций». Он же не знал, что я уже откликнулась на три вакансии. Что я договорилась о собеседовании. Что я больше не спрашиваю у него разрешения.
Первое предложение пришло через две недели. Позвонила Ленка, бывшая коллега.
– Алиса, привет! Тут место освободилось. Бухгалтер на первичку, удалёнка, три дня в неделю офис. Восемьдесят на старте. Ты как, в деле?
У меня сердце ёкнуло. Восемьдесят тысяч. Мои. Личные. Которые не надо выпрашивать, не надо отчитываться, не надо слушать «куда ты потратила четыреста рублей».
– Я в деле, – сказала я.
Выходить надо было через две недели. Я сказала Артёму в пятницу вечером. Он сидел на диване с телефоном, листал ленту. Я встала перед ним.
– Я выхожу на работу.
Он поднял глаза.
– Чего?
– Работа. Менеджер по закупкам. Удалёнка. Восемьдесят тысяч.
Он помолчал. Отложил телефон. Скрестил руки на груди – его любимая поза, «хозяйская».
– А ребёнок?
– Соня с няней. Я уже договорилась.
– С какой няней? Ты с ума сошла? Кому ты доверишь ребёнка?
– Проверенное агентство. Лицензия. Отзывы.
Артём встал. Широкая спина заслонила окно. Я вспомнила, как пять лет назад он вот так же вставал – но тогда я чувствовала себя защищённой за этой спиной.
– Ты мать, – сказал он. – Твоя работа – сидеть с дочерью.
– Ей полтора года. Многие женщины в полтора года уже выходят.
– Многие женщины?! Ты на них равняешься?! А кто ужин готовить будет? Кто дома убирать?
– Ты. Ты тоже здесь живёшь.
Он засмеялся. Резко, коротко.
– Алиса. Я зарабатываю деньги. Ты сидишь с ребёнком. Это нормальная семья. А твоя работа – блажь.
– Восемьдесят тысяч – блажь?
– Да плевать на деньги! – вдруг заорал он. – Ты нужна дома! Поняла?!
Соня заплакала в детской. Я вздрогнула. Артём перевёл дух, поправил воротник рубашки.
– Ладно. Делай что хочешь. Всё равно ничего не получится.
И ушёл на кухню.
Всё получилось. Я вышла на работу в понедельник. Через две недели получила аванс – тридцать тысяч. Через месяц – полный оклад. Восемьдесят тысяч. Я пересчитала три раза. Руки дрожали. Честно – дрожали.
Вечером я приготовила ужин. Ничего особенного – паста с грибами. Но на стол поставила два хрустальных фужера. Свадебный подарок, который мы ни разу не доставали.
Артём пришёл. Увидел фужеры. Поднял бровь.
– Что за праздник?
– Я зарплату получила. Восемьдесят тысяч.
Он помолчал. Потом усмехнулся.
– Ну и молодец. Купи что-нибудь Соне. А половину – на стол. Я устал один тащить семью.
Я налила в фужеры компот. Села напротив.
– Артём. Я плачу за квартиру ровно половину. За продукты – половину. За няню – сама. Но остальное – моё.
– Что значит твоё? – он не понял. Или сделал вид.
– То и значит. Ты четырнадцать месяцев называл меня лодырем. Говорил, что я сижу на твоей шее. Что я никто без твоих денег.
Я подвинула к нему конверт.
– Здесь половина за квартиру. Ровно двадцать пять тысяч.
Он смотрел на конверт как на гранату.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Ты... Ты что, совсем уже?! У нас семья! У нас общий бюджет!
– Был общий. Когда ты решал, что я «лодырь» – это не было общей семьёй. Семья – это когда не надо просить разрешения купить себе кофе.
Он побагровел. Схватил конверт, скомкал.
– Ты... Ты не жена. Ты...
– Соседка? – подсказала я. – Квартирантка? Кто, Артём? Кто я тебе теперь?
Он бросил конверт на стол. Резко развернулся и вышел из кухни.
Я сидела одна. Фужеры поблёскивали под люстрой. Компот в них казался тёмным и густым, как вино.
На следующий день Артём не разговаривал со мной. Через день отпустил шутку про «карьеристок». Ещё через неделю – как ни в чём не бывало попросил приготовить утку. Будто это он делал мне одолжение, разрешая «поиграть в работу».
***
В ноябре две тысячи двадцать четвёртого я получила первую премию. Двадцать тысяч сверх оклада. Зашла в ювелирный, купила себе кольцо. Тонкое, серебряное, с крошечным камнем. Три тысячи рублей – смешные деньги. Но это было первое кольцо, которое я купила себе сама.
Дома я надела его на правую руку. Покрутила перед зеркалом. Пальцы уже не дрожали. Я поймала своё отражение – уставшая женщина с родинкой над бровью вдруг улыбнулась. Впервые за долгое время. Я почти забыла, как это бывает.
– Опять тратишь на ерунду, – сказал Артём из-за спины.
Я не обернулась. Просто сказала:
– Это моё.
Он фыркнул и ушёл. Больше ничего не сказал. И мне от этого было почему-то весело.
К концу года я втянулась. Вставала в шесть, проверяла почту. Соня играла в манеже, пока я отвечала на письма. В офис ездила три раза в неделю – няня оказалась чудом, женщина лет пятидесяти с руками феи. Соня её обожала.
Артём продолжал бурчать. Но теперь я не слушала. У меня были наушники. И работа.
В декабре я подарила ему на день рождения бритву. Дорогую – четыре с половиной тысячи. Он любил такие. Я положила коробку в подарочный пакет, перевязала лентой. Написала открытку: «Любимому мужу. Спасибо, что верил в меня».
Последнюю фразу я добавила специально. Не знаю зачем. Может, хотела, чтобы он задумался. А может, чтобы мне самой стало легче.
Артём развернул подарок. Покрутил коробку.
– Ну спасибо. Свои-то деньги теперь есть.
Я промолчала. Он положил коробку на полку в ванной и забыл о ней.
Новый год мы встречали дома. Я накрыла стол. Нарядила Соню в платье снежинки. Артём сидел в телефоне. Когда куранты пробили полночь, он чмокнул меня в щёку и пошёл спать.
Я стояла у окна. Смотрела на фейерверки. В руке – хрустальный фужер с шампанским. Свадебный. Я отпила глоток и почему-то вспомнила, как мы танцевали на свадьбе. Артём держал меня за талию и шептал: «Всё будет».
Всё получилось. Только не так.
***
Двадцать пятый год начался с того, что меня повысили. Ведущий специалист по закупкам. Оклад вырос до ста пятидесяти. Я купила Соне новый комбинезон, себе – пальто. Артёму – ремень. Он посмотрел на ремень, хмыкнул.
– Могла бы и не тратиться. Лучше бы ужин нормальный.
Я готовила ужин. Я вообще много чего делала. Работала. Занималась дочерью. Платила по счетам. Следила, чтобы в холодильнике была еда. Артём же всё больше времени проводил с друзьями. Иногда мне казалось, что для него наша семья – как декорация. Есть диван, есть телевизор, есть жена, которая подаёт ужин. Что ещё нужно?
К маю он совсем отдалился. Приходил поздно. С Соней почти не играл. Со мной разговаривал односложно. Я пыталась расспросить – он отмахивался.
И при этом каждый раз, когда я собиралась на работу, он бросал что-то вроде: «Опять в свой офис?», «Ребёнок без матери», «Настоящая семья так не живёт».
Я не отвечала. Потому что поняла – ему не нужна жена. Ему нужен кто-то, кто будет стоять у плиты и не отсвечивать.
В последнюю субботу мая мы поехали к его родителям. Там был Толик с Иркой, ещё Костик с Ниной. Артём с порога объявил, что «будет шашлык». Меня поставили к мангалу.
– Алиска у нас спец по мясу, – сказал Артём. – Она же дома сидела, все рецепты освоила.
Я не стала спорить. Стояла у мангала, переворачивала шампуры. Дым ел глаза. Родинка чесалась невыносимо. Разговор за спиной шёл своим чередом.
– ...а моя вообще целыми днями лежит. Я пашу, – долетело до меня.
Это был Артём.
Я замерла с шампуром. Он стоял с мужчинами. Меня не видел. Или делал вид, что не видит. И продолжал:
– Год назад вообще лодырем была. Сейчас работает, конечно. Но толку? Дом в бардаке. Ребёнок на няню брошен. Я говорю: давай увольняйся, семья разваливается. А она кивает и делает по-своему. Как будто мне не жена, а соседка по квартире.
Толик хрюкнул своим противным смехом.
– Ну ты даёшь. Надо воспитывать.
– Да я пытаюсь. Бесполезно. Совсем бабы борзеют.
Я положила шампур на решётку. Руки сами собой сжались в кулаки. Пальцы побелели. Я смотрела на угли. Дым поднимался вверх, в чистое весеннее небо. Пахло жареным мясом и сиренью. Дети носились по траве. Идиллия.
Внутри меня что-то схлопнулось. Как будто маленькая пружина, которую я сжимала все эти месяцы, наконец выпрямилась. Или сломалась.
Я обернулась.
– Артём, – сказала я громко.
Он замолчал. Все замолчали. Костик отвёл глаза, Толик сделал глоток пива. Ирка уставилась в телефон.
– Что? – спросил Артём с вызовом.
Я посмотрела на него. На его чистую рубашку, на пальцы, которые никогда не знали ни грязной посуды, ни уставшего ребёнка на руках.
– Год назад, – сказала я, – я действительно не работала. Я была в декрете. Это ты называл меня лодырем. Сейчас я работаю. Зарабатываю. Плачу ровно половину по счетам. Готовлю ужин. Убираю. Воспитываю дочь. И ты по-прежнему называешь меня лодырем. Только теперь – соседкой.
Я подошла ближе. Толик попятился.
– Знаешь, что я поняла? Тебе не нужна жена. Тебе нужна нищая и немая служанка.
Артём открыл рот. Я не дала ему сказать.
– Но я больше так не могу. Не хочу. Не буду.
Тишина. Даже дети перестали кричать. Соня стояла у качелей и смотрела на меня огромными глазами. Я ей улыбнулась – через силу, но улыбнулась.
– Шашлык готов, – сказала я свекрови. – Можете накрывать.
И пошла к дочери. Внутри звенело. Сердце колотилось где-то в горле. Но спина почему-то распрямилась. И родинка перестала чесаться.
В машине Артём молчал. Я тоже. Соня заснула в своём кресле. Я смотрела в окно, на мелькающие дома, и думала о том, что в понедельник у меня важная встреча с поставщиками. Надо подготовить таблицу.
С работы я уходить не собиралась.
***
Через неделю был юбилей Артёма. Тридцать лет. Он готовился как к свадьбе. Заказал зал в ресторане, пригласил всю родню. Даже моих родителей позвал – из Костромы приехали.
Я помогала с организацией. Честно. Выбирала меню, обсуждала торт, договаривалась с ведущим. Артём ходил довольный: «Вот так надо, как я сказал – почти получилось». Его шутка. Как обычно.
В субботу я с утра укладывала волосы, красилась. Надела новое платье – купила специально, тёмно-синее, строгое, но элегантное. Стояла перед зеркалом, рассматривала себя. Золотое кольцо на правой руке. Выглядела хорошо. Пожалуй, впервые за долгое время я чувствовала себя красивой.
В ресторане собралось человек тридцать. Родители Артёма, его коллеги, друзья. Толик с Иркой. Мои родители сидели в углу, явно чувствуя себя чужими на этом празднике жизни.
Артём сиял. Ходил между столами, хлопал мужчин по плечу, целовал ручки женщинам. На меня почти не смотрел. Я была частью интерьера. Как белая скатерть.
Вынесли торт. Артём встал с микрофоном.
– Дорогие гости! Спасибо, что пришли. Тридцать лет – это дата. И я хочу сказать спасибо людям, которые делают мою жизнь настоящей.
Он начал перечислять. Родителей. Друзей. Коллег. Толика – за верность. Костика – за поддержку. Ирку – за то, что терпит Толика. Все смеялись.
Я сидела у стены. Смотрела в свою тарелку. В ней лежал нетронутый кусок торта. Клубника растаяла и растеклась розовой лужицей.
– ...и вообще, друзья, – Артём вдруг понизил голос. – Без вас я бы не справился. Особенно в последнее время. Потому что дома у меня... ну, вы знаете. Кризис семейной жизни.
Он не убирал микрофон. Просто держал его в руке и говорил, как бы по секрету, но на весь зал.
– А моя у нас бизнес-леди теперь. Ребёнка – няне, мужа – побоку. Я говорю: остановись. А ей сто пятьдесят тысяч важнее семьи. Прикиньте?
Я подняла голову. Моя мама сжала вилку так, что побелели пальцы. Свекровь кивала, поджав губы. Толик ухмылялся.
Артём набрал воздуха. Я поняла – сейчас он скажет что-то совсем гадкое. И тогда я встала.
Не знаю как. Ноги сами подняли. Я обошла стол, подошла к Артёму. Он удивлённо замолчал. Зал тоже затих. Я взяла микрофон из его руки. Пальцы были ледяными, но голос – спокойным. Я почти не узнала его. Глухой, ровный.
– Дорогие гости. Я хочу сказать ответный тост.
Артём попытался перехватить микрофон. Я отвела руку. Он дёрнулся, но замер – не при людях же.
– Мой муж очень любит рассказывать, что я лодырь. Он делал это четырнадцать месяцев подряд. Каждый день. Почти каждый вечер. Я считала.
Я обвела глазами зал. Тётка Артёма открыла рот. Костик нахмурился. Моя мама – заплакала. Беззвучно.
– Год назад я не зарабатывала ничего. Потому что сидела с нашей дочерью. В декрете. Это мой муж называл «бездельем». Теперь я зарабатываю сто пятьдесят тысяч в месяц. Плачу половину за квартиру, покупаю продукты, одеваю дочь. И знаете что? Он всё равно недоволен. Потому что жена с деньгами – это опасно. С неё сложно требовать. Ей сложно указывать. Её сложно держать в узде.
Я посмотрела на Артёма. Он был белый как скатерть. Я перевела взгляд на Толика.
– Мой муж любит рассказывать, что жена должна сидеть дома и не отсвечивать. Только вот Толик, – я кивнула в его сторону, – получает на своей работе девяносто тысяч. А я получаю сто пятьдесят. И это, знаете ли, сильно мешает мужскому самолюбию.
Толик поперхнулся. Ирка прыснула. Почти неслышно. Но в звенящей тишине этот смешок прозвучал как гром.
– Я хочу поднять тост, – сказала я. – За мужчин, которые боятся сильных женщин. Им гораздо спокойнее, когда жена – нищая и немая служанка. Жаль, я больше так не могу.
Я поставила микрофон на стол. Взяла свою сумочку. Подошла к маме, поцеловала её в щёку.
– Пойдём, мам. Погуляем.
Соню я забрала из рук свекрови. Та не сопротивлялась – просто сидела с каменным лицом. Мы вышли из ресторана втроём. Я, мама, Соня. На улице пахло летом. Я вдохнула полной грудью. В голове было пусто и легко. Как будто я скинула рюкзак с кирпичами, который тащила на плечах все эти месяцы.
Мама молчала. Только взяла меня под руку. Я шла по тротуару на своих новых лодочках, цокая каблуками. Соня рядом вдруг засмеялась. И я засмеялась вместе с ней.
За спиной остался ресторан. Полный гостей. Полный шёпота. Но мне было всё равно.
***
Прошло лето. Потом осень. Сейчас на календаре начало октября, две тысячи двадцать пятого.
Артём живёт в гостиной. Спит на диване. Иногда делает попытки «поговорить», которые быстро скатываются в перечисление моих грехов. Я разрушила его юбилей. Я опозорила его перед роднёй. Я разрушила нашу семью.
Свекровь не звонит. Передаёт через Артёма, что я «стерва». И что «нормальная женщина уволилась бы и хранила очаг». Я не спорю. Я вообще перестала спорить – в этом нет смысла.
Хрустальные фужеры стоят на полке. Теперь я мою их без пиетета. Просто ставлю мокрыми. Потому что это просто стекло.
Дорогую бритву я забрала из ванной и положила на его диван. Без слов. Он понял. И тоже ничего не сказал.
Соня ходит в садик. Каждое утро я веду её за руку и мы считаем лужи. Ей уже почти два года. Она болтает без умолку.
Квартиру мы снимали. Теперь я перевела деньги за аренду на свой счёт и оплачиваю её сама. Ровно половину. Продукты покупаю те, что нравятся мне и дочери. Остальное – на моём счету.
Но дома – тишина. Холодная. Такая, что звенит в ушах. Артём смотрит сквозь меня. Иногда я ловлю его взгляд – и вижу не мужа, а чужого, обиженного мужчину. Мы почти не разговариваем. Только короткими фразами: «Передай хлеб», «Я заберу Соню из сада», «Квитанция на столе».
Я не чувствую себя счастливой. Но я и не чувствую себя лодырем. И это, пожалуй, стоит того.
Родинка над бровью больше не чешется. Я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая наконец-то может дышать.
Муж говорит, что я разрушила наш брак. А я иногда думаю – а был ли он, этот брак? Или мы просто жили, как реквизит в витрине. Красиво снаружи – пусто внутри.
Я до сих пор не знаю, правильно ли поступила. Может, надо было уволиться. Может, надо было слушать мужа. Может, «настоящая семья» – это когда женщина жертвует собой. Но тогда почему мне было так плохо тогда? И так – спокойно сейчас?
А вы бы на моём месте ушли с работы? Или продолжили бы «слушать» мужа?
Я закрываю ноутбук. Соня зовёт из своей комнаты. Пора купать. Завтра опять на работу – сложный тендер, надо выиграть. Я улыбаюсь, глядя на своё отражение в тёмном экране. Даже подмигиваю ему – как старой подруге.