Представьте себе: вы приходите в кабинет психотерапевта. Вы давно ждали этого момента, копили деньги, читали отзывы. И вот вы сидите в кресле, а напротив — спокойный, доброжелательный профессионал. Казалось бы, наконец-то можно выдохнуть.
Но внутри, где-то глубоко, происходит странное. Вам не просто страшно. Вам хочется, чтобы терапевт перестал быть терапевтом. Чтобы он стал кем-то другим. Например, мамой. Или папой. Или, наоборот, врагом, которого можно ненавидеть.
Звучит как безумие? На самом деле это один из самых обычных и самых опасных механизмов в любой психотерапии. И сегодня мы поговорим о том, что происходит в тени терапевтического кабинета, когда «негативная энергия» — та самая, что связана со старой травмой, — вырывается наружу и грозит разнести всё вокруг. В лучшем случае — дерегулировать пациента (то есть лишить его способности управлять собой), в худшем — попросту поглотить его целиком [1].
Терапия как вторжение со взломом
Давайте сразу договоримся: терапия — это не мягкая беседа за чаем. Это вторжение. Терапевт входит в ваш психический дом — в ту часть психики, которую вы обычно держите за семью замками. И потом он начинает переставлять там мебель. А иногда и стену сносит.
Фрейд, который первым описал эти процессы, называл агрессию, возникающую в ответ на такое вторжение, «сопротивлением». Но позже стало понятно: дело не только в сопротивлении. Вся терапия по определению агрессивна — потому что она нарушает сложившийся, пусть и болезненный, внутренний порядок [2].
Представьте, что кто-то входит в вашу квартиру и начинает переклеивать обои, пока вы сидите на диване. Даже если он делает это с самыми лучшими намерениями — вы взбеситесь. А психика — это гораздо более хрупкое пространство, чем квартира.
И вот тут начинается самое интересное. Пациент сталкивается с дилеммой: агрессию куда-то нужно девать. Но напрямую атаковать терапевта — страшно. Терапевт — фигура, наделённая властью (реальной или воображаемой). У вас есть смутное, но навязчивое ощущение: «Он может проникнуть в мои мысли, он может мной манипулировать, он может вытащить на свет то, что я похоронил заживо, — и это будет невыносимо».
Что делает пациент? Он выбирает одну из двух стратегий. И обе, как вы увидите, ведут в пропасть, если терапевт вовремя не спохватится.
Стратегия первая: превратить терапевта в маму
Самый очевидный ход — сделать терапевта «неприкасаемым» для агрессии. Как этого добиться? Перенести на него чувства, которые были у вас когда-то к родителям. Это называется позитивный перенос в психоанализе: вы начинаете видеть в терапевте добрую, любящую, заботливую фигуру из детства. Идеальную мать. Или отца, который никогда не злится [4].
Зачем это нужно? Всё просто: против мамы или папы агрессия неправомерна. Ну не можете вы хорошенько разозлиться на любимую мамочку, даже если она — на самом деле совсем не мамочка, а просто наёмный специалист. Так вы создаёте фантазийную защиту: «Этот человек — мой друг, мой защитник, моя семья. Я не могу на него нападать, это было бы странно и стыдно».
Казалось бы, какая прекрасная ситуация! Пациент сотрудничает, идеализирует терапевта, приходит вовремя, платит деньги и говорит: «Вы такой гениальный, вы меня понимаете как никто». Но это — ловушка.
Потому что агрессия никуда не делась. Если вы запретили себе направлять её наружу, она направится внутрь. На вас самих.
Когда вы начинаете атаковать себя: депрессия как внутренняя война
Вот это, пожалуй, самый коварный момент всей терапии. Пациент, который не может выразить гнев терапевту, начинает агрессировать против себя. И делает это так искусно, что сам не замечает. Депрессия, по мнению многих аналитиков, — во многом форма самонаправленной агрессии. Вы злитесь, но не на того, кто вас разозлил, а на себя. Вы мучаете себя, обесцениваете, ненавидите [6].
И здесь возникает парадоксальное обвинение: пациент начинает воспринимать терапевта как причину этой самоагрессии. Он рассуждает (часто неосознанно) примерно так: «Я не могу ударить терапевта — он для меня священная фигура. Но он заставляет меня чувствовать ярость. Значит, он вынуждает меня направлять эту ярость на себя. Следовательно, это он — изверг, который заставляет меня страдать».
Вы видите, как закручивается спираль? Терапевт становится объектом фрустрации. А согласно классической гипотезе фрустрации-агрессии (сформулированной Джоном Доллардом и его коллегами в 1939 году), фрустрация всегда ведёт к агрессии. Но куда её выплеснуть, если мишень заблокирована любовью и идеализацией? Только внутрь [7].
В результате агрессия начинает циркулировать. То наружу (редкими вспышками раздражения на терапевта), то внутрь (хронической депрессией и самообвинениями). Наружу — внутрь, наружу — внутрь. И этот цикл не прерывается, пока терапия не будет успешно завершена или... пока не развалится. Если терапия неуспешна, цикл может продолжаться бесконечно, годами, разрушая пациента изнутри.
Стратегия вторая: превратить терапевта во врага
Существует и другой путь. Вместо того чтобы идеализировать терапевта, можно его... демонизировать. Это негативный перенос: вы переносите на терапевта свой старый гнев, свою ненависть, которые когда-то адресовались реальным обидчикам. Терапевт становится врагом, преследующим объектом [5].
Зачем пациенту это нужно? Как ни странно, это тоже снижает тревогу. Враг предсказуем. С врагом можно бороться, его можно ненавидеть — и эта ненависть даёт ощущение контроля. «Он плохой, он хочет мне навредить, я буду защищаться» — это гораздо более комфортная позиция, чем «я не знаю, добр он ко мне или зол, спасёт он меня или уничтожит». Неопределённость страшнее, чем враждебность.
В этом случае пациент тоже не свободен — он заперт в параноидальном сценарии. Но по крайней мере он не уничтожает себя изнутри. Он уничтожает терапию.
И здесь в игру вступает терапевт: контрперенос и проколотые границы
Вы, возможно, думаете: «Ну, терапевт-то профессионал. Его не проведёшь. Он спокойно выдержит и идеализацию, и ненависть». Но вот в чём дело: терапевт — тоже человек. У него есть свои травмы, свои вытесненные желания, своя потребность в признании и любви. И когда пациент начинает на него давить — либо обожанием, либо ненавистью — терапевт невольно отвечает. Это называется контрперенос [8].
Классический психоанализ долгое время считал контрперенос помехой. Мол, терапевт должен быть чистой доской, на которую пациент проецирует что угодно, а терапевт лишь молча истолковывает. Но сегодня мы понимаем: контрперенос — это не просто помеха, а источник ценнейшей информации. То, как терапевт чувствует себя рядом с пациентом (злым, сонным, влюблённым, раздражённым), говорит о том, как этот пациент действует на других людей в своей обычной жизни [8].
Однако проблема в том, что терапевт может не просто почувствовать, но и начать действовать под влиянием контрпереноса. И вот тут на сцену выходят границы.
Границы в психотерапии — это не только про то, чтобы не спать с пациентами (хотя это тоже, конечно). Границы — это прежде всего отказ вступать в фантазийный сговор. Это способность удержаться от соблазна сыграть ту роль, которую пациент вам навязывает. Не стать ни идеальной мамой, ни злобным врагом. Остаться терапевтом — то есть просто человеком, который помогает исследовать реальность, а не разделяет фантазию [9].
Если границы терапевта слабы, происходит то, что некоторые аналитики называют «фантазийным осмосом». Терапевт постепенно пропитывается общей фантазией, начинает вести себя как мать или как обвинитель — и пациент успокаивается, потому что фантазия стала реальностью. Но это — ложное успокоение. Потому что терапия превращается в совместный сон, а не в бодрствование.
Вы спросите: а что плохого в совместном сне? Какое-то время пациенту становится легче. Но такой «терапии» придёт конец, и конец будет плохим. Либо агрессия накопит такую критическую массу, что отношения взорвутся (скандал, разрыв, взаимные обвинения), либо они тихо схлопнутся в разочаровании (когда пациент вдруг увидит, что терапевт — не мама и не папа, а обычный смертный, и это разрушит всю конструкцию).
Терапевтический союз: друг, который не фантазирует
Существует понятие, которое часто путают с этими играми, — терапевтический союз (иногда его называют альянсом, но суть от этого не меняется). Это не про любовь и не про ненависть. Это про реалистичное, трезвое соглашение: «Мы коллеги по совместной работе над вашей проблемой». У союза есть конкретные, измеримые цели. Снизить тревожность. Повысить осознанность. Научиться справляться с пусковыми крючками (триггерами). В союзе нет места совместной фантазии, потому что фантазия — это побег от реальности, а терапия — это встреча с реальностью [9].
Подумайте сами: если вы идёте к терапевту, чтобы вместе с ним придумать красивую сказку о вашем детстве, — это не терапия. Это сочинительство. Терапия — это всегда больно, потому что она про правду. И одна из правд звучит так: терапевт не станет вашей мамой, не спасёт вас, не будет любить вас больше жизни. И он не станет вашим врагом, даже если вы очень хотите в него воткнуть ножницы.
Он останется просто специалистом. Это разочарование. Но именно в этом разочаровании и кроется исцеление.
Внушаемость: когда ваше «да» убивает терапию
Отдельная и очень важная тема — внушаемость. Вы, возможно, думаете, что хороший пациент — это послушный пациент. Тот, кто со всем соглашается, кивает, восхищается истолкованиями, не спорит. Но на самом деле чем больше пациент с вами соглашается, тем более катастрофической будет терапия.
Почему? Потому что терапия — это не экзамен на правильность. Это не момент, когда терапевт выступает в роли гуру, наставника или лидера. У терапевта нет права на истину в последней инстанции. Есть только предположения, которые нужно проверять вместе с пациентом. А пациент — главный знаток собственной жизни. Не вы, а он [10].
И вот тут в игру вступают скрытые, почти гипнотические механизмы. Психотерапевт может внушать пациенту даже не словами. Интонацией, улыбкой, приподнятой бровью, чуть заметным кивком. В классическом психоанализе этого избегали, сажая аналитика за голову пациента, чтобы пациент не видел его лица. И это было мудрое решение, от которого современная терапия во многом отказалась. А зря [10].
Внушают тремя способами. Первичная внушаемость — это явное, прямое влияние: тембр голоса, язык тела, идеомоторные сигналы. Вторичная — косвенная, тонкая, почти незаметная. А есть ещё и третичная, когда вы поддаётесь влиянию просто потому, что собеседник кажется вам авторитетным, имеющим вес, стоящим выше вас на лестнице.
Плохой терапевт, иногда сам того не замечая, использует все три. Он положительно подкрепляет одни ваши реакции и отрицательно — другие. Он возвышает себя, выставляет напоказ свою опытность. И не оставляет вам пространства для сомнений.
Вы тогда превращаетесь в подобие заводной куклы, который ходит на терапию и говорит: «Да-да, доктор, вы абсолютно правы, я действительно боюсь своего отца / не люблю свою работу / подавляю гнев». А внутри у вас пустота. Потому что это не ваши слова. Это внушённые истины.
Что же делать? Смирение терапевта и ваша собственная смелость
Может сложиться впечатление, что психотерапия — это минное поле, на котором невозможно уцелеть. Ни пациенту, ни терапевту. И это отчасти правда. Любые отношения, такие глубокие и доверительные, как терапевтические, чреваты искажением, загрязнением, подменой смыслов. Но есть единственная защита, и она парадоксальна.
Эта защита — смирение терапевта. Не ложная скромность, а осознанное решение отложить в сторону свою человеческую потребность в восхищении, в контроле, в любви. Признать, что вы, терапевт, не знаете всего. Что пациент может быть прав, споря с вами. Что если пациент с вами соглашается — это повод для тревоги, а не для гордости.
И для вас, как для читателя — возможного пациента, — этот текст говорит следующее. Вы имеете полное право не соглашаться со своим терапевтом. Имеете право злиться. Имеете право сомневаться. Если терапевт не выдерживает вашей агрессии — это его проблема, а не ваша. Если он начинает защищаться, оправдываться или, наоборот, холодно отстраняться, — это плохой знак.
Хороший терапевт не станет вашим спасителем. Но он и не превратится в вашего врага. Он будет просто сидеть напротив (или за кушеткой, если повезёт) и помогать вам оставаться в реальности. Потому что терапия — это не культ. Это не совместное фантазирование. Это встреча двух людей, один из которых платит, а другой помогает, — при условии, что оба не забывают, кто есть кто.
И когда эта простая, почти скучная истина сохраняется, у терапии есть шанс. В любом другом случае пациент откатывается в детство, а терапевт теряется в собственных переносах. И тогда из кабинета выходят не два исцелённых человека, а два потерянных ребёнка, которые играли во взрослые игры.
Так что если вы когда-нибудь окажетесь на кушетке — будьте внимательны. Нет, не к истолкованиям терапевта. Будьте внимательны к собственному желанию сделать из терапевта что-то, чем он не является. И к его желанию — согласиться на эту роль. Именно в этом столкновении, а не в красивых теориях, лежит настоящая, живая психотерапия.
Источники и примечания для любопытных
[1] О «контейнировании» и бета-элементах: Уилфред Бион (1970). О связи травмы и дерегуляции см. Бессел ван дер Колк, «Тело ведёт счёт» (2014).
[2] Зигмунд Фрейд, «Воспоминание, повторение и проработка» (1914). Именно здесь вводится понятие компульсивного повторения.
[4] О позитивном переносе: Ральф Гринсон, «Техника и практика психоанализа» (1967); Глен Габбард, «Долгосрочная психодинамическая психотерапия» (2017).
[5] Мелани Кляйн, «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» (1946) — о параноидно-шизоидной позиции и преследующем объекте.
[6] Карл Абрахам, «Заметки о психоаналитическом исследовании и лечении маниакально-депрессивного помешательства» (1911).
[7] Джон Доллард, Нил Миллер и другие, «Фрустрация и агрессия» (1939) — классическая работа, позже неоднократно уточнявшаяся.
[8] Хайнрих Ракер, «Перенос и контрперенос» (1968) — одна из ключевых работ о контрпереносе как инструменте.
[9] Терапевтический союз: Эдвард Бордин, «О возможности обобщения психоаналитической концепции рабочего союза» (1979); Элизабет Цецель, «Современные концепции переноса» (1956).
[10] Фрейд, «Советы врачам при психоаналитическом лечении» (1912) — о технике нейтральности и положении аналитика. О внушаемости в психотерапии см. также работы Ирвинга Кирша (1990-е) о плацебо и внушении.
P.S. И напоследок — о самом честном обмене в этой вселенной
Возможно, пока вы читали этот текст, у вас возникло ощущение, что я здесь — этакий мудрый терапевт, а вы — мой благодарный пациент, и сейчас последует призыв «поддержать сеанс». Но это было бы ровно тем, против чего направлена вся статья: игрой в фантазии, смешением ролей, лестницей, где один знает, а другой платит за спасение.
Поэтому поступим иначе. Справа, под этой статьёй, есть кнопка «Поддержать». И она — не плата за истину и не поблажка. Это просто знак. Вы нажимаете на неё, когда хотите сказать: «То, что ты делаешь, имеет ценность. Продолжай».
Эти пожертвования, каждое по-своему небольшое, на самом деле делают большую работу. Они позволяют мне — автору — не гнаться за дешёвыми щелчками мыши, не скатываться в страшилки и упрощения, а спокойно искать ту самую ценную, проверенную информацию, которая (я надеюсь) меняет чью-то жизнь к лучшему. Развивать канал, тратить часы на разбор источников, на то, чтобы сложное стало понятным, а понятное — не стало плоским. Потому что без этого знака «это нужно» воодушевление, увы, гаснет. А с ним — расцветает.
Это и есть тот самый честный обмен пользой, на котором, вопреки всему скепсису, держится наша вселенная. Вы даёте мне возможность работать дальше. Я даю вам то, что работает. Без колдовства, без совместной фантазии, без образа гуру на кушетке. Просто: вы читаете — я пишу. Вы поддерживаете — я ищу дальше.
Дорогу осилит идущий
SeVa