— Женюсь, как только ей исполнится шестнадцать, — так Иосиф сказал ее брату. Этому поверили и девочка, и ее брат, который был готов стереть «политического» в порошок…
Ветер с реки едва ли не сбивал с ног, дул не переставая — с утра до вечера, с вечера до утра, — и казалось, что за этими ветрами нет ничего, кроме белой пустоты, уходящей к самому Северному полюсу.
***
На высоком берегу, там, где тайга расступалась перед рекой, стоял коренастый человек в потертой шинели, смотрел на ледоход и молчал. Молчание его было тяжелым — таким, каким оно бывает у людей, привыкших к одиночеству.
Человека звали Иосиф Джугашвили, а в партийных кругах его знали как Кобу. В Курейку Джугашвили сослали на вечное поселение, как «революционера-бегуна», опасного преступника. Местные мужики на ссыльного косились и за глаза называли всяко за рябое лицо и негнущуюся левую руку, сломанную в шестилетнем возрасте и так и не восстановившую своих функций.
Иосифу Виссарионовичу было около тридцати пяти. Позади остались Баку, Тифлис, тюрьмы, побеги, первая жена Като, умершая от тифа, и маленький сын Яков, которого отец и не помнил почти. А в Курейке он застрял, понимая, что просто так отсюда не уйдешь.
Слишком далеко, слишком глухо. Полиция приняла меры — Курейка находилась за Северным полярным кругом, связь с миром обрывалась на несколько месяцев в году, пароход заходил сюда лишь раз за лето. «Ввиду возможности побега», — сухо писало начальство, предписывая усилить надзор. Позже, в одном из писем, Сталин мрачно пошутит, что его «засадили на 14 месяцев безвыходно». Даже выезды в соседние села Джугашвили были долгое время запрещены.
Дом Перепрыгиных стоял на окраине, у самого леса. Бревенчатая изба, с маленькими оконцами, с сенями, где зимой замерзала вода в деревянном ведре, и с горницей, в которую сначала нужно было пройти через хлев.
Платон Перепрыгин, хозяин, давно лежал в мерзлой земле, и семья — мать, семеро детей — перебивалась от одной рыбацкой путины до следующей. Старшей дочери, Лидии, шел пятнадцатый год. Девочка была невысокой, светловолосой, с чуть удивленными глазами. Дочь рыбака уже умела все, что должна уметь женщина в тайге: топить печь, чистить рыбу, штопать, шить, доить корову.
Ссыльного Джугашвили определили в пристройку к вдове, за постой ссыльных платили от казны небольшие деньги. Пристройка была тесной каморкой, отгороженной от хлева досками. Летом там стояла духота, зимой — такая стужа, что по углам намерзал иней.
Но другого жилья в Курейке не было. Полицейский урядник, приведший Джугашвили, пожал плечами и ушел. Так и остался революционер жить под одной крышей с Перепрыгиными — через полторы стены от горницы, где спала вся большая семья.
В первые месяцы никто не обращал на поселенца особого внимания. В этих краях хватало уголовников, политических, беглых. Коба вел себя тихо, помогал по хозяйству, ходил на охоту, рыбачил. Иногда по вечерам читал вслух газеты, которые доходили до Курейки раз в полгода.
Дети Перепрыгиных тянулись к нему — он умел рассказывать истории. Лидия тоже слушала, сидя в углу, на лавке, поджав босые ноги. Никто тогда не заметил, когда это началось. Лидия оказалась «с прибытком».
Брат ее, Ион, узнал первым. Парень был рослый, крепкий, подошел к Джугашвили в сенях, взял его за воротник и потащил к жандарму Лалетину — единственному представителю власти на сотни верст вокруг.
Ротмистр Лалетин, человек суровый, но не жестокий, выслушал обоих и понял: дело пахнет уголовщиной, соблазнение малолетней — статья. Ссыльный Джугашвили мог отправиться из вечной ссылки на еще более вечную каторгу.
Сталин, как его позже назовут, совершил свой первый в жизни дипломатический прорыв. Он сказал Лалетину спокойно, глядя прямо в глаза, тем прищуренным взглядом, который позже заставит дрожать генералов и маршалов, что женится на Лидии. Как только ей исполнится шестнадцать.
По закону, без обмана. Женитьбой можно было прикрыть и девичий стыд, и мужской грех. Ротмистр поверил. Или сделал вид, что поверил — потому что не хотел связываться с опасным человеком, за которым уже числились и побеги, и подпольные типографии, и связи с самыми отчаянными головами империи. Иону приказали успокоиться, Лида ходила не скрывая улыбки и живота: у нее будет свадьба, просто ее немного отложили.
Родившийся малыш был слабеньким, не сразу задышал, а скоро угас, как спичка на ветру. Его девочка-мать плакала в подушку. Иосиф, говорят, тоже переживал, уходил на несколько дней в тайгу и возвращался с пустыми руками.
Жизнь в Курейке текла дальше. В декабре 1916-го Сталина увезли на призывную комиссию. В стране, которая вела войну, катастрофически не хватало солдат, царское правительство объявило призыв на военную службу среди политических ссыльных. Путь длиной около полутора тысяч верст проделали на нартах по льду Енисея — добирались почти два месяца.
В начале февраля 1917 года медицинская комиссия в Красноярске признала Сталина негодным к военной службе по причине увечной руки, а также, как отмечалось, из-за того, что его сочли «неблагонадежным элементом».
До конца срока ссылки Иосифа Джугашвили оставалось несколько месяцев, в Курейку он возвращаться не захотел — добился разрешения поселиться в Ачинске, где его и застала февральская революция.
Уже 12 марта Сталин прибыл в Петроград и сразу же включился в «революционную работу», поселившись у Аллилуевых, где ему отвели отдельную комнату. У Аллилуевых подрастала дочь Надежда, ей в то время было лишь пятнадцать…
А что же Лида Перепрыгина? Она осталась в Курейке, беременная вторым ребенком, который родился в 1917-м, уже без отца. Лидии Иосиф не написал ни одного письма, не прислал ни копейки, даже не спросил через оказию, жив ли его новый малыш.
Лида ждала, что Иосиф выполнит свое обещание жениться, а потом, когда стало ясно, что он не вернется, вышла замуж за Якова Давыдова, рыбака, человека доброго и молчаливого. Яков усыновил Александра, как Лида назвала второго сына, дал ему свою фамилию. В документах мальчик стал Александром Яковлевичем Давыдовым.
У Лидии родилось еще семеро детей от законного мужа. Она кормила их, стирала, топила печь, ставила сети, ходила по грибы и ягоды. Жила и молчала, особенно, когда в Курейку донеслись новости о том, какое высокое место занял бывший политический ссыльный Джугашвили.
Сначала пронеслось имя «Сталин», но Лидия, как вспоминают старожилы, не сразу поняла, что речь о нем, а когда поняла — испугалась. Так сильно, что даже с соседями перестала разговаривать. Что она могла сказать? Что была матерью его сына? Что он обещал на ней жениться? Что спал с ней, когда ей не было и пятнадцати? Такие слова в 1937-м могли стоить жизни не только ей, но и Якову, и Шурке, и всем остальным детям женщины.
В 1947 году, через год после того, как Сталин в разговоре с сыном Василием обронил какие-то неосторожные слова о «сибирских потомках», в Игарку приехал человек из крайкома — инструктор Сиротенко.
Разыскал Лидию Платоновну, вежливо поздоровался и попросил рассказать все, рассказала, потому что теперь уже не боялась — ей было за пятьдесят, и страх уступил место усталости. Сиротенко записал ее показания, сделал фотографию Александра Давыдова, тогда уже тридцатитрехлетнего мужчины. Снимок ушел в Москву.
Что сделал Сталин с этой информацией? Ничего, не вызвал, не облагодетельствовал, не признал. Легенды о том, что он помогал деньгами или высылал письма с красной полосой, — не более чем легенды. КГБ, проверяя эти слухи в 1956 году, даст однозначное заключение: никакой помощи не оказывал.
Александр Давыдов прошел войну связистом, в саперных войсках. Тянул кабель под пулями, восстанавливал линии связи, получал ордена и негромкие офицерские награды, дослужился до майора.
После войны мужчина жил в Новокузнецке, работал, растил троих сыновей. Был он, по воспоминаниям знавших его, человеком скромным, даже замкнутым. Знал ли он, чей он сын? Знал. Пытался ли добиться признания? Нет.
В конце февраля 1956 года, на закрытом заседании XX съезда партии, Никита Хрущёв четыре часа подряд развенчивал «культа личности», говорил о расстрелянных партийных кадрах, о сфабрикованных делах, о десятках тысяч невинных. Делегаты сидели в гробовой тишине — столь чудовищным и неожиданным было то, что они слышали о человеке, чей портрет еще вчера висел в каждом кабинете.
В этом докладе, перевернувшем сознание миллионов, не прозвучало ни слова о той, кто ждала ребенка от ссыльного Кобы в ледяной Курейке. На самом верху, за закрытыми дверями, история «сибирской жены» все же всплыла. Случилось это не по воле разоблачителя, а случайно, в ходе другой, не менее одиозной проверки.
После смерти Сталина за границей появился фальшивый документ, якобы доказывающий, что вождь всю жизнь проработал на царскую охранку. Хрущёв вызвал к себе тогдашнего главу КГБ Ивана Серова и приказал: «Разобраться!»
Серов, человек жесткий, копать начал глубоко, подтвердил, что «документ» — подделка. А заодно его люди наткнулись в архивах на совершенно реальную историю ссылки Джугашвили в Туруханский край. Результат оказался скандальным настолько, что даже в эпоху «оттепели» его постарались засекретить намертво.
Серов составил для Хрущёва специальный рапорт — на бумаге с высшим грифом секретности. Сухим, чекистским языком он доложил, что в 1914 году, находясь в селе Курейка, Иосиф Сталин (тогда еще просто Джугашвили) «совратил… 14-летнюю дочь крестьянина Перепрыгина Лидию Платоновну и стал сожительствовать».
Почему этот факт был тут же засекречен и исчез в архивах ЦК КПСС на долгие тридцать лет? Ответ лежал на поверхности: разоблачение Сталина партия еще как-то переварила, но признаться публично в том, что «вождь народов» вступил в связь с малолетней — это было уже за гранью допустимого, хотя… про Аллилуеву все прекрасно знали и — ничего. Эпизод же с Лидией и сыном Сталина стал правдой, которую знать не хотели, власть предпочла сделать вид, что этой женщины и этого солдата-майора просто не существует.
Лидия Платоновна Перепрыгина умерла в 1964 году в Игарке. Она пережила Сталина на одиннадцать лет. И все эти одиннадцать лет почти ни разу не вспоминала его вслух. Молчала.
В 2000-х годах внук Лидии и Сталина, Юрий Давыдов — новокузнецкий инженер, обычный, негромкий человек, — сделал тест ДНК. Родство с другими потомками вождя (с Александром Бурдонским, сыном Василия Сталина) подтвердилось.
Внук вождя не просил ничего — ни славы, ни денег, ни квартиры в Москве. Просто хотел знать правду. Так закончилась история сибирской «жены» вождя, маленькой, светловолосой женщины из Курейки.
Спасибо за лайки!