В постели она оказалась надменной ледышкой. Лежала и смотрела в потолок, а потом, когда князь исполнив супружеский долг отвалился, тяжело дыша, залепила ему звонкую оплеуху.
— Ты чего, бешеная?
— А ты, — ответила Мария Юрьевна Гольшанская, дважды вдова и мать взрослых сыновей, — не суйся ко мне с московскими порядками, я тебе не холопка, через меня тебе тут — почет и уважение, помни и будь благодарен!
Князь Андрей Михайлович понял: эта женщина не закроет рот, не опустит глаз, не станет прясть в тереме и ждать мужа с войны. С женой, сосватанной ему самим королем Сигизмундом Августом, не повезло. Он оказался прав, хотя тогда, в 1571-м, ещё не знал, насколько.
Жизнь знатнейшего князя Андрея Михайловича Курбского делилась на две половины: московскую и литовскую. Родился он в 1528 году в семье ярославских князей, ведущих род от Рюрика, мать, Мария Михайловна Тучкова-Морозова, приходилась дочерью боярину, близкому к великокняжескому двору.
В шестнадцать лет, в 1544-м, юный Курбский уже упоминается в разрядных книгах как стольник, а в девятнадцать лет, когда шестнадцатилетний Иван Васильевич венчался на царство, молодой князь Андрей стоял среди боярских детей и верил — в справедливость, в нового царя, в то, что Русь наконец-то заживёт не по-старинному, когда князья грызутся за волости, а по закону и правде.
Иван Васильевич первого периода своего царствования не был Грозным, он собрал вокруг себя умных: попа Сильвестра, Алексея Адашева, князя Воротынского, Курбский тоже был допущен в этот близкий круг. Они спорили до хрипоты, пили из одного ковша на охоте.
После взятия Казани в 1552-м, где Курбский командовал передовым полком, пробивался сквозь татарскую конницу, получил четыре раны и потерял под собой коня, царь, как передают летописи, осыпал его милостями и наградами.
Первая супруга Курбского, имени которой историки так и не нашли, родила ему сына. Казалось, что впереди годы благоденствия семейного и щедрый дождь царских милостей. Но…
В 1560 году умерла царица Анастасия, и что-то оборвалось в Иване. Ему шептали: кроткую царицу отравили бояре. Первым под горячую руку попал Адашев, бросили в темницу, где и умер — то ли сам, то ли «помогли», а попа Сильвестра сослали на Соловки.
В 1563 году Андрей Курбский получил назначение воеводой в Юрьев Ливонский, фактически он стал правителем всей завоёванной территории Ливонии с широкими полномочиями, вплоть до права вести переговоры со Швецией. Это было повышение: Юрьев — ключевая крепость на западном рубеже, и царь доверял князю держать этот замок.
Но в Москве уже начиналась грозная опричнина: царь поделил страну, а его личная «гвардия» в чёрных балахонах, с собачьими головами у сёдел разъезжала по столице и окрестностям, наводя ужас на бояр: то одного волокли на плаху, то другого.
В феврале 1564 года Курбский получил царскую грамоту, в которой ему предписывалось вернуться в Москву для консультаций. Он знал, что означал такой вызов: в столице уже четвертый месяц головы представителей знатнейших родов падали с плеч.
Курбский собрал в своём шатре под Дерптом верных слуг и спросил: «Ехать ли на царёв суд?» Те молчали. Тогда князь поставил вопрос иначе: «Бежать ли в Литву?» Заговорили все разом. Ночью, в апреле 1564 года, Курбский приказал седлать коней, но так, чтобы никто из города не заметил, — копыта обмотали войлоком, выезжали поодиночке, разными воротами.
Жену и сына от первого брака (есть разные версии: по одной — сын был, по другой — первая жена Курбского была беременна) князь оставил в Юрьеве — на милость царя, и милости этой, как показало будущее, ждать не приходилось.
Сначала двинулись к Вольмару — ливонскому городу, который в тот момент держала польская сторона. Там князь отсиживался несколько недель, ждал, пока король Сигизмунд Август решит, что делать с ценным перебежчиком.
Из Вольмара же Андрей Михайлович отправил первое письмо Ивану Грозному, ставшее началом известной исторической переписки между царём и его бывшим другом, которая длилась с перерывами до 1579 года и которую потом читали по всей Европе.
Не слёзное письмо, не покаянное, а злое и обстоятельное. Беглец перечислял: кого царь казнил, кого сослал, чью кровь пролил. А в конце приписал едко: «Писано во граде в Волмере государя моего Августа Жигимонта короля, от него же надеюся много пожалован быти и утешен от всех скорбей моих».
Иван, получив послание, был в ярости, ответил не сразу, через несколько месяцев, и тоже письмом, длинным, витиеватым, полным брани и цитат из Писания. «Пёс изменный», — назвал он того, кого ещё недавно жаловал за взятие Казани.
Король Сигизмунд Август принял беглеца с распростёртыми объятиями: переманить такого воеводу — не просто победа, а удар по самолюбию московского царя, который бьёт больнее любого военного поражения.
Четвёртого июля 1564 года Курбский получил жалованную грамоту на Ковельское староство — богатейшие земли на Волыни с двумя местечками, двадцатью восемью сёлами, железными рудниками и суконными рядами. Правда, это было не право собственности, а пожизненное управление на условиях военной службы. Курбский не мог продать или заложить полученные земли, в любой момент король имел право отобрать их назад.
Но князю дали и Крево, и Свислочь, и множество мелких имений — живи, богатей, воюй за нас. Однако хозяином на чужой земле быть тяжело, соседи-шляхтичи косились на «московита», королевские чиновники требовали налогов, а по ночам Курбскому снились кремлёвские соборы и царь Иван, который смотрит на него с иконы живыми, немигающими глазами.
О судьбе родных Курбский узнал не сразу: мать его, Мария Михайловна Тучкова-Морозова, и первая жена князя были схвачены по приказу царя. Одни источники говорят, что их бросили в темницу, где обе умерли от голода и холода. Другие — что женщин казнили. Достоверную судьбу женщин и первого сына не зафиксировал ни один документ. Сам Курбский в одном из писем Грозному писал: «Матерь мою и жену и отроча единого сына моего в заточение затворенных тоскою поморил».
Семь лет прожил Курбский в Литве один, а в 1571 году он решил жениться во второй раз, значит, уже точно знал о своём вдовом статусе. Причины нового брака были, в том числе, и политическими: нужна была родня, связи, своя партия среди местных магнатов, нужны были наследники. При содействии самого короля была предложена кандидатура Марии Юрьевны Гольшанской.
Мария Юрьевна к тому времени уже дважды побывала замужем: за Андреем Якубовичем Монтолтом, от которого родила двух сыновей, и за луцким каштеляном Михаилом Тишковичем Козинским, с которым прижила дочь Варвару.
Оба мужа Гольшанской умерли, а шляхта обсуждала эти смерти вполголоса: Монтолта не стало внезапно, ничем не болел мужчина, в самом соку был, как говорится. Козинский скончался аккурат после ссоры с женой.
— Ох, и тяжела нравом урожденная княжна Гольшанская, непокорна, — говорили люди.
Сама Мария Юрьевна, слышавшая эту молву, только усмехалась, поправляя жемчужные подвески. Богатство перевешивало любые сплетни: вдова владела Дубровицей, Шешелями, Жирмонами и полдюжиной других имений на Волыни.
Брак заключили в 1571 году, и с первых дней стало ясно: Курбский, привыкший к московской тишине в женской половине дома, к тому, что жена сидит в тереме и не высовывается, нарвался на характер, которого не сломить ни уговорами, ни угрозами.
Мария Юрьевна правила Ковелем, когда муж уходил воевать под Полоцк или Великие Луки, и правила так, что соседи писали жалобы королю. В 1574 году несколько шляхтичей требовали отобрать у Курбского Ковель за самоуправство его жены — захваты земель, поборы, избиения.
Курбский возвращался из походов и разбирал иски, гасил ссоры, вымаливал у короля прощение для строптивой княгини. Дошло до того, что король вынужден был вмешаться и ограничить полномочия князя Курбского, а следовательно — его неуёмной жены.
В 1578 году брак рухнул окончательно. Курбский подал в Люблинский трибунал прошение о разводе, обвинив жену в «злонамеренном оставлении» и покушении на убийство через отравление.
При обыске в покоях Гольшанской нашли мешок с волосами, зашитыми в тряпицу, и склянку с мутным зельем, Курбский назвал это «чародейством и отравным снадобьем». Местные паны заслушали свидетелей, слуг, которые показывали, что княгиня «промышляла над мужем недоброе и чародейством мужа извести хотела».
Судебное решение сохранилось: трибунал признал Марию Юрьевну виновной и обязал её вернуть мужу приданое и всё, что она вывезла из Ковеля, а также выплатить астрономическую сумму — семнадцать тысяч коп — сумму, на которую можно было купить войско или несколько деревень.
Мария Юрьевна не заплатила ни гроша, подала апелляцию, затем ещё одну, затем жалобу митрополиту Киевскому, затем снова в королевский суд — и тянула канитель три года, надеясь, что Курбский умрёт раньше, чем решение вступит в силу.
Злая жена даже заручилась поддержкой влиятельного князя Константина Острожского, который написал Курбскому гневное письмо: «Не достоит ти, княже, позорити жены своея на весь мир, но молчанием покрыти недостатки ея».
Курбский молчать отказался, в 1581 году, когда князю было уже пятьдесят три года, он всё-таки выбил из бывшей жены «вечное мировое соглашение». Мария Юрьевна отказалась от всех претензий на Ковель, а взамен получила единовременную выплату.
В 1579 году, ещё до окончательной развязки скандала со второй супругой, Курбский женился в третий раз — на Александре Петровне Семашко, дочери ковенского маршалка Павла Семашка. Ей было немногим больше двадцати, ему — за пятьдесят.
Александра была тиха, безропотна и, что для князя стало теперь важнее богатства, совершенно бедна: никакого приданого, никаких земель, никакой родни, способной тягаться с ним в судах. Свадьбу сыграли во Владимире-Волынском, гости пили венгерское вино, стреляли из пищалей, а невеста сидела, опустив глаза, и не проронила ни слова. Александра родила мужу сына Дмитрия и дочь Марину.
С третьей женой князь наконец обрел покой: Александра не лезла в переписку, не травила слуг, не судилась с соседями, не подсыпала зелье в кубок. Курбский же писал свою «Историю о великом князе Московском», где изливал всю боль, весь яд, всю тоску по той Руси, которую потерял двадцать лет назад.
Письма к Грозному к тому времени сошли на нет, последнее из сохранившихся писем царя датируется 1579 годом, когда Иван, взяв ливонский Вольмар, откуда Курбский некогда слал первое послание, не удержался от торжествующей издевки: тот самый город, откуда ты бежал, теперь мой. Курбский ответил — это его последний известный ответ, полный глухой, усталой злобы.
Князь Андрей Михайлович доживал свой век в Миляновичах, изредка выезжая на охоту, чаще — сидя дома с книгой или пером, переводил Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, сочинения отцов церкви, и в этих переводах, говорят, то и дело проскальзывали ядовитые отсылки к московскому царю — скрытые, понятные только посвящённым.
Ковельское староство приносило доход, но Курбский жил широко, держал двор, слуг, лошадей, а король Стефан Баторий, сменивший в 1576 году старого Сигизмунда Августа, не спешил осыпать беглого московита новыми милостями.
В апреле 1583 года самый известный оппонент Ивана Грозного продиктовал завещание: своё имущество, книги, имения, долги — оставлял сыну Дмитрию и дочери Марине. Александре Петровне он отписал вдовью долю и опеку над детьми. В мае того же года князь поехал на охоту, простудился, слёг и уже не встал.
Тело перевезли в местечко Верки под Вильной, в монастырь Святой Троицы, где он загодя присмотрел себе место. Александра Петровна заказала поминальные службы и поставила свечи — по православному обряду, хотя в Литве уже вовсю набирала силу уния.
Иван Грозный пережил своего бывшего друга и лютого врага на десять месяцев. Третья жена, Александра Петровна Семашко, жила ещё более двадцати лет, умерла в 1605 году, в Смуту. Сын Дмитрий Андреевич вырос, перешёл в католичество, служил королю, судился за отцовские имения, умер в 1649 году, успев родить детей. А внуки его Яков и Александр Борисовичи в 1686 году выехали в Россию и приняли российское подданство.
Мария Юрьевна Гольшанская — бешеная княгиня — скончалась в середине 80-х годов XVI века, замуж она больше не выходила.
Спасибо за лайки!