Меня призвали в армию в марте 1944 г., т.к. я родился 3 ноября 1926г. Но немцев я впервые увидел в августе 1942 г., когда они занимали нашу станицу Марьинскую (Ставропольский край). Меня и моего товарища обстреляли из пулемета, расположенного на танке, который проходил в колонне в сторону станицы Новопавловской.
После призыва в армию вначале нас направили в г. Майкоп в 18-ю окружную школу снайперов. В сентябре 1944г. нас, 2000 человек стажеров, направили на пополнение на Магнушевский плацдарм у реки Вислы в 8-ю Гвардейскую армию Чуйкова 88-й Гвардейской дивизии 269-го Гвардейского полка.
Сначала мы были во втором эшелоне, то есть обкатывались. Потом наш полк сменил какой-то полк на передовой. Вначале я был «вторым номером» (вторым пулеметчиком) станкового пулемета «Максим». Была зима. Ночью мы всегда дежурили у пулемета и через каждые полчаса давали короткую очередь, чтобы не замерзли замки. Однажды это все же случилось, замок замерз, и нам пришлось разогревать его в блиндаже, где всегда тлел огонь. Было очень страшно, когда пулемет не мог стрелять. Потом командир роты перевел меня снайпером, и я стал охранять роту днем, когда все отдыхали.
Немцы очень часто обстреливали траншеи нашей роты минометным огнем. Каждый день, когда был обстрел, в роте были раненые и убитые. Днем я стал наблюдать и обнаружил, что где-то в 700 метрах находился наблюдательный пункт, который корректировал огонь вражеской минометной батареи. Все нейтральное поле было усеяно копнами ржи, но одна копна очень выделялась своим размером, очень большая и роскошная копна. Я доложил командиру роты о своих наблюдениях. Командир роты долго наблюдал в стереотрубу и со мной согласился. Он сказал, что доложит по инстанции. Но время шло, а никто не собирался уничтожать этот наблюдательный пункт. Рота по-прежнему несла потери от минометного огня.
Я снова доложил комроты и предложил свой план: пусть даст мне человека, который бы нес провод, а я возьму две противотанковые гранаты, чтобы подложить под наблюдательный пункт и подсоединить провода. Это нужно было сделать только ночью. Комроты мое предложение долго отвергал. Но ,наконец , дал «добро». Однако он сказал, что такого приказа он мне дать не может, что я могу действовать на свой страх и риск, но за последствия он не отвечает…
Я несколько ночей тянул телефонный провод до этого наблюдательного пункта. Копны из ржи хорошо прикрывали меня от пулеметных очередей. Иногда за ночь я проходил 250-300 м. Наконец, я подошел к наблюдательному пункту на расстояние 2-3 м. Кабель закрепил в трех местах металлическими скобами из толстой проволоки. Теперь я не мог заблудиться.
Конечно, и саперы мне здорово помогли! Они соединили две противотанковые гранаты – связали их вместе, достали сверхчувствительные запалы и показали мне, как нужно все сделать на месте. Во все это был информирован еще один человек – сержант Торский П.С. – командир пулеметного расчета. Теперь нужно было ждать удобного случая, и он наступил.
Пошел сильный снег, повалил большими хлопьями. Это случилось в конце ноября. Как только стемнело, мы с сержантом Торским вышли в боевое охранение, откуда я начал тянуть провод. Ребята из боевого охранения уже были на посту – это в 50 м от передовой.
Сержант Торский проводил меня примерно 500 м, поднимая провод. Он сказал, что будет меня ждать через 2-3 часа в боевом охранении и приказал ребятам быть внимательными. И я пошел один к своей цели. Ветер дул мне в лоб. Поднимая провод я медленно подвигался вперед и, наконец, добрался до этой большой копны. Она стояла, как башня и была на 2-3 м выше остальных копен. Я подошел вплотную и стал разгребать снопы из ржи. Они лежали толщиной 1м или больше. Дальше шли деревянные доски (что-то наподобие шпал). Саперной лопатой я вынул полупесчанный грунт, заложил гранаты, подсоединил к ним провода, загорнул землей, заложил снопы на место и пошел в обратную сторону. Снег валил не переставая. Поднимая провод, я добрался до боевого охранения. Меня окликнули «стой, кто идет!» и я ответил, назвав свою фамилию.
Когда я прыгнул в траншею, меня ждали сержант Торский и комроты, старший сержант( фамилию не помню). Комроты поблагодарил за службу и сказал, что представит меня к награде. Это было около 7 утра (вся эта операция заняла примерно 10 часов!).
Когда расцвело, подошел взрывник, подсоединил концы проводов к какой-то машинке, что-то покрутил и через несколько секунд произошел взрыв. И этот страшный блиндаж взлетел в воздух в клубах черного дыма. Меня все поздравляли, кто стоял рядом!
Я пошел в блиндаж комвзвода, чтобы перекусить. Но не прошло и 10 минут, как в блиндаж вошли двое – майор и капитан (фамилии их я уже забыл), назвали мою фамилию, подошли ко мне, вызвали комвзвода лейтенанта Назимова (или Кузимова) и приказали рассказать все, как было. Комвзвода рассказал, что в девять часов вечера он вошел в блиндаж, но на месте меня не обнаружил. Он обошел все посты, и нигде меня не было. Он доложил командиру роты, но тот ему ничего не стал рассказывать. Когда утром комвзвода увидел меня в траншее и ему кто-то сказал, что ночью я ходил в нейтралку, он позвонил в отдел СМЕРШ полка, и они пришли выяснить, что произошло. Но так как командир роты боялся объяснить, как было на самом деле, командир взвода все объяснил так, что младший сержант, т.е. я, покинул с вечера траншею и вернулся в 7 утра. Он сказал: « Младший сержант неизвестно куда ходил самовольно и не доложил ему».
Капитан СМЕРШ арестовал меня, отправил в штаб полка, посадил в блиндаж и поставил часового. Потом пошли допросы. Меня обвиняли в нарушении присяги и готовили к суду военного трибунала. Никто меня не защитил, все боялись СМЕРШ.
Но кто-то написал в политотдел дивизии, и комдив приехал в штаб полка! Так я впервые увидел генерала Панкова, командира дивизии. Он меня обо всем расспросил и сказал, что доложит командарму. Через несколько дней меня освободили. Однако капитан СМЕРШ мне сказал, что командарм за меня заступился, но это еще не окончательное решение. Он мне пригрозил: если я буду писать по инстанциям, меня найдут и под землей, и от правосудия я не уйду.
Мне дали снайперскую винтовку, и я стал снова ходить по траншеям, охраняя свою роту. С комдивом Панковым я еще раз встретился в траншеях своего полка. Это случилось за 4-5 дней до наступления. Он меня узнал. Он наблюдал в стереотрубу за траншеей противника, потом он крикнул: «снайпер, подойди сюда!». Я зашел на наблюдательный пункт, комдив навел стереотрубу на наблюдательный пункт противника и велел мне посмотреть. Я посмотрел в стереотрубу и увидел в упор два стеклышка, это была стереотруба противника. Комдив приказал уничтожить цель. Я вышел за наблюдательный пункт, но цель так и не увидел, она была хорошо замаскирована. Я зашел с правой стороны и, когда солнечный луч блеснул на линзах стереотрубы, я выстрелил два раза подряд. Я услышал крик. А комдив сказал : «Молодец, цель поражена!». Я стрелял разрывными пулями, у меня их было всего пять. Комдив сказал: «Награждаю тебя медалью «ЗА ОТВАГУ»! Но медали я так и не получил, так как у комдива с собой медали не оказалось.
Потом началось наступление 14 января 1945г.
На второй день наступления мы оказались в окружении. Два полка нашей дивизии (269-270 или 274, точно не помню). Всю ночь выходили из окружения. Кажется, гуляли по тылам противника, наутро вышли на соединение с резервным полком. Днем наступали в сторону реки Пилица. Слева был город Родом. Но вдруг заговорил пулемет на возвышенности, там был вражеский дот. Кто-то из офицеров закричал «Снайпер, сними пулеметчика!», но я был в мертвой зоне и не мог видеть его. Но все кричали: «Снайпер, это твоя работа!». Я вылез из лощины, справа была траншея. Из траншеи я направился в лесок, который находился в 100 м от роты. Я был в валенках. С трудом забрался на дерево и увидел пулеметчика, расстояние было примерно 300м. Я начал стрелять. Конечно, приспособления никакого не было, опоры в ногах тоже. Я выпустил все пять патронов, даже не заметил, что пулемет перестал строчить. И когда я увидел, что рота поднялась и пошла в атаку, я (все) понял и прекратил стрельбу.
Я уже собрался догнать роту и доложить командиру, и стал спускаться с дерева, где то было полтора метра до земли, (когда) меня словно железом ударило по правой голени, и я снопом свалился в сугроб снега. Больше в меня никто не стрелял. Потом я долго лежал, мне сделалось тепло и стало клонить в сон. Но я пополз в сторону поля. Сколько я прополз, не знаю, но устал и уснул. Проснулся я от крика. Кричали: «Есть кто живой?». Я хотел крикнуть (в ответ), но в горле пересохло и крика не получилось. Моя винтовка лежала рядом. Я загнал патрон в ствол и выстрелил вверх. Уже стемнело, и я ничего не видел. Двое мужиков взяли меня под руки и поволокли к телеге, которая стояла недалеко. Так я попал в полевой госпиталь, который находился в деревне Едлянка. А затем меня перевезли в Тулавы в госпиталь 130В. ...
В госпитале я пролежал до 31 марта 1945 года и затем попал на сборный пункт в Гнедно (или Гнезно – неразборчиво написано) и в те дни все перепутал. Я просился в свой полк и дивизию, но там были «покупатели» из 3-ей Ударной Армии генерала Кузнецова, и меня насильно завербовали в артилеррию в 153 зап. Арт полк. Я писал в свою роту, полк, но, к сожалению, никто не ответил. Так я остался без наград.
После войны я работал в почтовом ящике на шахте. Меня вызывали в военно-учетный стол, и начальник меня допрашивал где я воевал и почему не имею наград. Я ему все рассказал. Но он засомневался и говорит: «Ты сейчас выдумал все, чего не было». Но тогда я еще помнил фамилии командиров, а сейчас я все забыл. Потом появился приказ министра обороны, где указывалось, что лица, имеющие ранения, должны быть награждены орденом отечественной войны 1 степени. Но мне дали II степень отечественной войны. Я поехал в Пятигорский военкомат, но там мне сказали, что я на фронте не был награжден, поэтому получаю орден отечественной войны II степени.
Однажды мы собрались отметить день Победы. Один товарищ меня даже оскорбил — обозвал меня власовцем! Это было страшным унижением. Для меня это было подобно смерти. Оказывается, человека можно даже убить подозрением. Больше с этими людьми я не встречался.
Слишком много страшного произошло в мои 17-18 лет. Иногда эти воспоминания в снах преследуют меня в течение всей жизни. Я их называю отголосками прошлого. Не хочу обо всем писать, да это опасно не только думать, но говорить вслух. Не знаю, для чего это я написал, может быть от какого-то страха, который царит по всей стране, который мешает свободно дышать, думать, а что же будет дальше с тобой, со всеми нами?..
(Воспоминания моего дорогого папочки, который ушел 06.04.2019 в возрасте 93 лет).