все главы здесь
Глава 115
Обеих девок — и Галю, и Настю — трясло, как в лихорадке. Не от холода даже, а от того, что наговорили, от того, что внутри подняли и не смогли уложить ни в какие слова. Так ни до чего и не договорившись, они вышли из баньки порознь, будто каждая понесла свою тяжесть отдельно.
И обе девки знали — ноша эта не на день и не на два, а такая, что либо избавишься, либо век носить.
Галя пошла к себе. И вправду — к себе: хата Митрофана давно уже стала для нее своей. В светлице стояла ее кровать, у стены — сундук с немудреным добром, а рядом, под иконой, покачивалась люлька Ванятки. Там было привычно, тихо, все по-женски устроено.
Галя переступила порог, прикрыла за собой дверь и прислонилась к косяку, будто силы разом вышли. Постояла, переводя дух, и только тогда подошла к люльке — проверить, как сынишка.
Галя смотрела на него всегда с одинаковым чувством — и с любовью, и с тайным страхом: а что ж дальше?
Настя же пошла к деду. Она знала — Лукерья все еще там, и от этой мысли стало хоть чуть-чуть спокойнее. В дедовой хате всегда было так: даже когда строго, даже когда страшно — все равно надежно, словно под крышей, которую и буря не возьмет.
Настя шла быстро, не глядя по сторонам, сжимая руки в кулаки, будто боялась расплескать то, что еще держало ее на ногах.
Она шла, как идут по тонкому льду: быстро, не оглядываясь, зная — остановишься, и провалишься.
Зайдя в хату, она сделала бабке Лукерье знак — короткий, едва заметный. Та поняла сразу, без расспросов, без слов. Поднялась, накинула платок и вышла в сени, прикрыв за собой дверь.
Там, в полутемени, Настя не выдержала — шагнула к бабке и уткнулась ей в грудь, будто в единственное место, где еще можно было не сдерживаться. Заплакала навзрыд, без удержу, по-детски, так, что плечи ходили ходуном.
В этом плаче было все: и страх, и стыд, и надежда, и усталость от того, что давно уже нельзя быть просто девкой.
— Чевой ты, чевой? — забормотала Лукерья, прижимая ее к себе, гладя по голове, по спутанным волосам и целуя их. — Тише, тише… Господь с тобой…
Но Настя не могла остановиться. Слезы лились сами, будто прорвало плотину, что она держала в себе уже слишком долго. Только спустя время, когда плач перешел в редкие, судорожные всхлипы, она смогла выговорить:
— Степа… говорить… што мы должны… как батька да мамка… быть робятам…
Бабка отстранила ее чуть-чуть, заглянула в лицо — пристально, внимательно, будто в самую глубину.
— Ну так и рази ты не тово ли хотела? — сказала негромко.
Настя дернулась, всхлипнула — и вдруг резко, почти отчаянно ткнула себя ладонью в живот.
— А енто куды девать?..
Слова эти вырвались сами, без дозволения, и повисли между ними тяжело, как камень.
Лукерья молчала. Долго. Не оттого, что не знала, что сказать, а потому что каждое слово тут могло либо спасти, либо добить.
Она медленно перекрестила Настю, потом себя, потом снова посмотрела на девку — уже не строго, а с той жалостью, что бывает только у старых женщин, слишком много повидавших.
— Эх ты, горюшко… — выдохнула она наконец. — От и пришли, стало быть, к самому главному.
И тут вдруг Настю словно холодом обдало. Она уже раскрыла было рот — сказать, вывалить все разом, как есть, — и про баню, и про Галю, и про траву… да в последний миг что-то внутри резко, больно сжалось. Не мысль даже — чувство. Верное, цепкое, как рука за сердце. Нельзя! Это было не рассуждение и не страх — это было знание, острое, как укол, которому нельзя не верить.
Нельзя говорить Лукерье про то, о чем они с Галей шептались в бане. Ни за что! Бабка станет против — насмерть, до последнего. И будет права, и не даст, не позволит. И тогда уж выхода вовсе не останется.
Настя это поняла вдруг ясно, без рассуждений. Так ясно, как понимают только в крайний час.
Это должно быть сделано тайно от всех, от Лукерьи тем более. Без благословений, без слов, без свидетелей.
Она опустила глаза, сжала руки в кулаки, спрятала то страшное, что только что жгло ей грудь, глубоко, на самое дно — туда, куда даже бабке ходу нет.
Туда, где человек остается один на один со своим грехом — без оправданий и без помощи.
Лукерья еще смотрела на нее внимательно, чуяла, что девка не все сказала, но копаться в ее голове не хотела.
«Пущай сама скажеть!»
— Ну? — тихо спросила она. — Дальша-то чевой?
Настя покачала головой.
— Ничевой… — выдохнула она хрипло. — Я… я потома тебе скажу. Не чичас.
И бабка, помолчав, кивнула.
Не поверила — но приняла, не стала допытываться.
А Настя, вся собравшись внутри, исполненная решимости, тут же снова кинулась к хате Митрофана и знаком выманила Галю.
Та выскочила на крыльцо.
— Чевой опять? — спросила она, так широко распахнув глаза от испуга, что Настя и сама на миг оробела.
— Ну ты чевой? Зенки чичас выскочать, — быстро сказала Настя и придвинулась ближе. — Слухай мене. Делать надоть севодни. Я слыхала: бабка Лукерья с дедом у лес собралиси — траву рыть. Корень у яе шибко полезнай для младенчиков. Будуть усех четверых поить ентим.
Она перевела дух и сказала тише, почти шепотом:
— Так вот… я севодни отвару наварю. Будь готова.
Галя глядела на подругу с ужасом. Отказать она не могла — язык не поворачивался, — хотя уже и сама не была уверена, что надо отказываться от ребятенка, который пусть и слабо, но уж шевелился в утробе.
Галя ясно понимала: жить с Антипом она никогда уже не будет. И пристанище в приюте — не временное для нее, а навсегда.
И это «навсегда» давило иногда — как крышка гроба, в который Галя заключила себя, придя в приют.
Она хорошо помнила свою любовь к мужу. Да что греха таить — любила она его и теперь, хоть и знала, во что он обратился.
Любовь, как старая болезнь, не уходила — только пряталась глубже.
Когда поняла, что беременна, испугалась. Тогда и хотела извести дитя любым способом. У бабки Лукерьи спросить постеснялась, а у Насти — спросила. И именно тогда, в первый раз, та призналась ей, что понесла от насильника, рассказала и про разговор с Лукерьей.
— Што ж ты! — произнесла она с укором тогда. — Я ить дажа от насильника оставляю дитя. А у тебе от мужа родного.
И именно Настины слова стали поворотными для Гали. С тех пор она и не мыслила о другом, как только рожать.
И что ж приключилось теперь? Настя не хочет этого ребенка, потому что Степа прибыл в приют и хочет быть батькой детям, а Насте мужем.
Размышления Гали прервала Настя тычком в бок.
— Ну што? Совсем забояласи, да? Тада я одна. Просто подсоби мене, Галюня. Я тута траву буду варить. Марфе скажу, што для Лизы. Ну, мол, живот у яе болить аль ишо што. А трава вонючая. Плохо детям енто.
Галя быстро кивнула:
— Подсоблю, — прошептала она. — А я не буду, Настя. Не забижайси на мене.
Настя махнула рукой:
— Тебе можно сродить. Ты мужняя, а я девка. Степа думаеть, што девка, — с горечью добавила она.
И от этих слов ей самой стало особенно горько — у нее отняли самое дорогое.
— Насть, а Насть, — тихонько позвала Галя. — Степку Катька обдурила, а таперча и ты дурить будяшь, што девка? Мабуть, не надоть, а? Усю правду скажи яму. А?
— Галь, — Настя готова была разрыдаться. — Ну што ж яму усе время не своих-то качать? Катькины — не яво робяты, и мой ишо таперича? А?
— Так ты яму опосля и своих сродишь! Ой, Настя боязно мене за тебя.
Она шагнула ближе, схватила подругу за рукав.
— Усе ладно будеть, — Настя обняла Галю. — Ты мене токма подсоби. Сама я сродить не смогу. Подсобишь?
Галя кивнула, но в самой глубине души была она к этому вовсе не готова.
Будут ли появляться новые тексты — давно решают не алгоритмы дзен, а вы — мои читатели. Благодарю вас!
Можно здесь
Продолжение
Татьяна Алимова