В августе 1942 года к берегу высокогорного озера Иссык-Куль причалила баржа. На пристани стояла худенькая девушка в простом платье – секретарь сельсовета из ближайшего киргизского села. Звали её Токтогон Алтыбасарова, и по документам ей шёл восемнадцатый год.
С баржи начали сводить детей.
Смотреть на них было страшно. Опухшие от голода лица, непропорционально большие головы на тоненьких шеях, остановившиеся глаза. Многие не могли идти сами – их несли на руках или укладывали на брички. Это были ленинградцы, которых вывезли через Ладогу из осаждённого города. Всего их было 160 человек возрастом от полутора до двенадцати лет.
Токтогон смотрела на них и, по словам её сына Марата, не могла вымолвить ни слова.
Одаренная девочка
Курменты – отдалённое горное село на берегу Иссык-Куля, где почти всё население было киргизским и почти никто не говорил по-русски. Токтогон выросла здесь, в обычной семье, и тем не менее с раннего детства умела читать – сама научилась, без учителей. А потом случилось и вовсе необъяснимое: слушая радио, она начала говорить по-русски. Просто слушала и повторяла, пока не заговорила. Позже таким же образом девушка выучила арабский. Со всей округи к ней приезжали с письмами и документами на обоих языках, и она их переводила. За феноменальную память её уважительно, пускай и немного шутливо, называли «ходячей энциклопедией».
Когда в 1941 году всех мужчин из Курменты забрали на фронт, председателем сельсовета поставили самую образованную оставшуюся жительницу – Токтогон. В то время ей не было ещё и 17 лет. На возраст, правда, никто не смотрел: с неё требовали план по сдаче фронту хлеба, мяса и овощей, и она этот план выполняла.
А летом 1942-го из райкома партии пришло сообщение: в Курменты привезут детей из блокадного Ленинграда.
Молоко по чайной ложке
Сельчане заранее подготовили помещение для малышей – пустовавший барак, который строили под общежитие школы. Набили мешки сеном, соорудили матрацы. Когда ребятишек привезли с пристани на бричках, Токтогон пошла по домам. Ничего не просила – просто рассказывала о том, что видела на берегу, а больше ничего и не потребовалось.
Люди сами несли последнее, что было в доме: молоко, кумыс, кислый сыр курут, прикатывали тачки с картошкой и свёклой. Старики потом вспоминали, что порой отказывали собственным детям в плошке супа, чтобы накормить блокадников.
Кормить истощённых малышей нужно было с величайшей осторожностью. Токтогон отпаивала их молоком – по две-три чайных ложки в час, не больше: ослабший желудок малышей иначе мог бы и не выдержать. Однажды во время кормления мальчик вдруг закричал: «Где моя мама?!» Токтогон тогда выскочила на улицу, вышла в темноту и просто стояла, плакала – от бессилия и жалости. Потом вытерла слёзы, вернулась и продолжила свою нелегкую работу.
Ни один ребёнок, добравшийся до Курменты живым, не умер.
Дети без имён
Самых маленьких детишек, отправляя из Ленинграда, снабжали клеёнчатыми бирками на запястье – имя, фамилия, год рождения, написанные чернилами. За долгую дорогу малыши плакали, тёрли глаза кулачками, и чернила расплывались. На многих бирках к моменту прибытия нельзя было разобрать ни слова.
Некоторые дети, самые маленькие, не знали, как их зовут.
Токтогон нужно было выписать каждому свидетельство о рождении. Имена она придумывала сама – но не с потолка. Шла в соседний рабочий посёлок к русским специалистам и спрашивала: «Как ваша фамилия? Как зовут вашу маму? Сестру?, и все-все записывала. И потом аккуратно вписывала эти живые имена в метрики безымянных детей.
Семьи в Курменты брали шефство над двумя-тремя ленинградцами. К осени женщины сшили им из войлока телогрейки, связали носки и варежки. Токтогон забегала в детский дом после работы – ежедневно, без выходных. Старшие девочки звали её Тоня-эже – так в Киргизии обращаются к старшей сестре. Малыши же называли её мамой.
«Мама легла и не встаёт»
Среди 160 детей была четырёхлетняя Валя Степанова. Она попала в детский дом ещё в Ленинграде: одна из женщин-общественниц нашла её на кровати рядом с мёртвой матерью. Валя объяснила: «Мама легла и не встаёт». Три дня девочка не ела и не пила ничего.
До Иссык-Куля она добралась в телячьем вагоне, на полу которого было насыпано сено. Состав подолгу стоял из-за авианалётов и разбитых путей, детей в это время кормили жмыхом. Когда наконец приехали, выяснилось, что детский дом имени Крупской во Фрунзе переполнен – и ленинградцев отправили дальше, в Курменты.
– До сих пор помню, как успокаивалась, забравшись к ней на колени, – рассказывала Валентина Ивановна Степанова в интервью МК, когда ей было уже за восемьдесят. – Стоило Токтогон появиться у нас, как её со всех сторон облепляли дети. Она приносила нам печёные кусочки тыквы – они были вкуснее всех пирожных на свете.
Другая выжившая, Екатерина Ивановна Шершнева – тогда девятилетняя Катя Задыхина – помнит колыбельную, которую Токтогон тихо напевала плачущим детям: «Жайдын толук кезинде…» Слова этой простой киргизской песни она не забыла до сих пор. Ещё помнит, как их везли по Ладоге на грузовике и прямо у них на глазах соседняя машина ушла под лёд – в полынье остались плавать только детские шапки. А им повезло выбраться.
В детском доме на берегу Иссык-Куля, среди печёной тыквы и колыбельных на чужом языке, жизнь потихоньку начала возвращаться.
Яблоки в фанерных ящиках
Детский дом просуществовал десять лет. В 1952 году он закрылся: повзрослевшие воспитанники разъехались кто куда. Старшие вернулись в Ленинград – -то даже нашли их семьи. Те, кому некуда и не к кому было возвращаться, остались в Киргизии.
Токтогон помнила их всех. Кто чем болел, как учился, чем увлекался. И каждый год, когда в саду созревали яблоки, она доставала фанерные ящики, укладывала фрукты и несла посылки на почту – несколько дней подряд, пока все 160 адресов не были закрыты. Бывшие воспитанники получали из Киргизии весточку и знали: их не забыли.
Сама Токтогон прожила в Курменты всю жизнь. 44 года проработала председателем сельсовета, 23 раза избиралась депутатом – поселкового, районного, областного советов, вырастила девятерых собственных детей, дождалась 23 внуков и 13 правнуков.
На склоне лет она впервые захотела что-то попросить для себя. Сын Марат забирал её на зиму в Бишкек – в городе всё-таки лучше с медициной и теплом. Чтобы не стеснять его семью, Токтогон решила обратиться к президенту: может, выделят однокомнатную квартиру, записалась на приём.
Её так и не приняли.
Умерла она 11 июня 2014 года в родном селе, на 91-м году жизни. Президент Алмазбек Атамбаев прислал семье телеграмму с соболезнованиями и материальную помощь – уже после похорон.
Из всего нажитого за долгую жизнь Токтогон осталась коробка с юбилейными медалями, папка с почётными грамотами, которая едва закрывалась, и ящик с письмами от её ленинградских детей.
– За всю жизнь она ни разу ничего не попросила, только отдавала, – говорит сын Марат. – Только в самом конце решилась. Но и тут не получилось.
***
В Парке Победы в Бишкеке стоит монумент. На чёрной мраморной плите – шпиль Адмиралтейства и лучи прожекторов над Невой. Чуть ниже, в белом мраморе, – женщина-киргизка держит на руках русского ребёнка. Деньги на него собирали те самые дети, которых она когда-то выхаживала, по чайной ложке молока в час.