В декабре 1721 года писарь Невьянской заводской конторы вывел в подушном реестре строчку: «Гаврила, Кузмин сын, ныне Молотов». До этой записи Гаврилу из деревни Бынги звали просто Гаврюхой, сыном Кузьмы. После неё его внуки и правнуки до 1917 года будут Молотовыми. Но самого Гаврилу никто не спросил.
Когда государство впервые увидело крестьянина
В России до Петра I большинство крестьян жили без фамилии. Прозвище было, отчество было, иногда было дедово имя. Но устойчивой родовой метки, которая переходила бы от отца к сыну и фиксировалась в бумаге, не существовало. Государству до этого не было особого дела: оно облагало налогом двор, а не человека.
Всё изменила подушная подать. Указ от 26 ноября 1718 года потребовал переписать «всякого мужеска пола душу» и обложить каждую податью. Первоначально её размер составил 74 копейки в год, а с 1725 года был снижен до 70. Перепись растянулась с 1719 по 1724 год и получила название первой ревизии. И тут выяснилось простое: чтобы сосчитать души, надо их различить. А как различишь Ивана сына Петрова от другого Ивана сына Петрова в той же деревне?
Так начался процесс, который растянется на полтора столетия. Государству понадобилась устойчивая метка для каждого податного человека. Метка, которую можно было бы вписать в графу один раз и не путать носителя с однофамильцем из соседней избы.
Почему именно заводы стали полигоном
Уральские и олонецкие заводы Петра нуждались в рабочих руках больше, чем в чём бы то ни было. Свободного крестьянина на горную работу не загонишь, своих крепостных у казны нет. И тогда указом 1703 года, а потом серией решений 1721 года к заводам начали приписывать государственных крестьян целыми волостями. Они оставались жить в своих деревнях, но обязаны были отрабатывать на заводе: рубить лес, жечь уголь, возить руду, стоять у домны.
Приписной крестьянин был странной фигурой. Юридически он не был крепостным заводчика. Фактически без разрешения заводской конторы не мог отлучиться даже на свадьбу в соседний приход. И именно эта контора, а не помещик и не церковный приход, стала первым местом, где у миллионов людей появилась фамилия в современном смысле слова.
В заводской канцелярии велись свои реестры. Кто и сколько дней отработал, кто получил долг, кто бежал. Чтобы не путать людей, писарь должен был как-то их обозначить. И если в деревне крестьянину хватало звания «Гаврюха Кузьмин сын», то в реестре нужно было нечто более устойчивое.
Откуда писарь брал само слово
Тут начинается самое любопытное. У писаря был выбор из четырёх источников, и какой он использует, зависело от настроения, от плотности однофамильцев и от того, как давно мужик примелькался в конторе.
Первый источник: профессия на самом заводе. Молотов, Домнин, Рудаков, Плавинцев. Если человека знали как мастерового определённого передела, его так и записывали. По некоторым оценкам, подобный пласт фамилий мог достигать пятой части всех уральских.
Второй источник: деревня или урочище, откуда человек пришёл. Бынговский, Шуралинский, Тагильский. Эти фамилии выдают приписных, которых сводили на завод из разных волостей: писарю проще было обозначить пришельца по месту, чем разбираться в его прежнем семейном именовании.
Третий источник: внешность или особенность. Черняков, Беспалов, Кривошеин, Глухарёв. Прозвище, ходившее по артели, перекочёвывало в бумагу, а из бумаги в потомство.
Четвёртый источник: имя отца. Самый частый и самый незаметный. Иван Кузьмин сын становился Кузьминым. Эта схема, привычная для крестьянского севера, на заводах работала плохо: слишком много Кузьминых на одну смену. Поэтому писарь чаще обращался к первым трём вариантам, а отчество держал как запасной.
Один росчерк в реестре против воли носителя
Самое тяжёлое в этой системе было то, что крестьянин в её работе никак не участвовал. Его не вызывали в контору и не спрашивали, как ему писаться. Писарь смотрел в свои бумаги, прислушивался к артельной кличке и ставил то, что казалось удобнее.
Известны случаи, когда родные братья, попадая в реестр в разные дни и к разным писарям, получали разные фамилии. В материалах по Нижнетагильскому заводу встречаются ревизии, где один сын идёт как Молотов, другой как Гаврилов, третий как Бынговский, и все трое родные сыновья одного Кузьмы. Семья к этому относилась спокойно: дома их продолжали звать по отцу, а что в бумаге у заводского начальства, то начальству и нужно.
Только к третьей и четвёртой ревизиям, в 1760-х годах, эти случайные обозначения стали жёстко закрепляться. Если дед записан Молотовым, то и внук теперь Молотов, хочет он того или нет. Бумага начала диктовать жизни.
Что произошло, когда заводы стали тесны
К началу XIX века в одной волости при заводе могло жить по тридцать-сорок Угловых, не родственных между собой. Просто все они или их отцы в своё время жгли уголь для домны, и писарь не утруждался разнообразием.
Это породило вторую волну фамильных перемен. На исповедных росписях и в метрических книгах священники начали добавлять к фамилии уточнение: Углов Большой, Углов Меньшой, Углов Кривой. Постепенно эти уточнения отрывались от исходной фамилии и становились самостоятельными. Так появились Большаковы, Меньшиковы, Кривовы, у которых в дедах был обычный Углов.
Реформа 1861 года, освободившая приписных крестьян от обязательных заводских работ, ничего в их фамилиях уже не изменила. Бумага зафиксировала. Государство приняло. Внуки записывались под теми же именами, под которыми когда-то их прадед попал в подушный реестр Невьянской конторы.
Что эта история говорит о нас
Если у вас фамилия Молотов, Домнин, Углов, Рудаков, Плавинцев, Бынговский, Шуралинский или ещё какая-то, отдающая заводом и Уралом, скорее всего, ваш предок был приписным крестьянином. Не свободным мастером, выбравшим ремесло. Не крепостным помещика. Человеком, которого государство в начале XVIII века поставило между молотом и наковальней буквально, обязав ходить на завод за семьдесят вёрст и при этом числиться крестьянином в своей деревне.
Его фамилию выбрал не он. Её выбрал чиновник, который в декабре 1721 года, в холодной избе при заводской конторе, макал перо в замёрзшие чернила и думал, как бы ему отличить одного Гаврилу от другого. Решение, принятое за минуту, прожило триста лет и пришло к вам.
В этом смысле русская фамилия это не наследие седой старины. Это след короткой и резкой встречи человека и государства. Государства, которому нужно было сосчитать души, и человека, который про этот счёт даже не догадывался.