Это был обычный субботний вечер, каких в жизни Татьяны случалось немало. За окном моросил дождь, в зале горел торшер с засаленным абажуром, на плите в кастрюле давно остыл суп, а сама Татьяна сидела на диване с чашкой невкусного растворимого кофе и слушала свою давнюю приятельницу Лену, которая приехала в гости, чтобы «излить душу», как она сама выразилась.
Тридцатипятилетняя Лена сидела напротив, нервно крутила в пальцах чайную ложку и то начинала говорить, то замолкала на полуслове, будто что-то взвешивала. Таня уже начала раздражаться от этого мычания, потому что она терпеть не могла эти женские посиделки, где одна жалуется, а вторая должна поддакивать и жалеть. Но тут Ленка выпалила такое, от чего Таня чуть не поперхнулась горьким кофе.
— Тань, я вообще не знаю, что делать, — голос Лены дрожал, она смотрела куда-то в сторону, в угол комнаты, на пыльный фикус, — Катька мне такое рассказала вчера… Я всю ночь не спала, волосы на голове зашевелились, даже выпить хотела.
— Да говори уже, не мучай, — Татьяна поставила чашку на журнальный столик и подалась вперёд, ощутив нехорошее предчувствие где-то в солнечном сплетении, — что стряслось-то? Катя что-то натворила? Беды с этими подростками, только успевай разгребать.
— Ой, Таня, если бы натворила, — Лена всхлипнула, вытерла нос рукавом свитера крупной вязки, и из её глаз наконец покатились крупные слёзы, — я бы все пережила, но тут такое… такое, что я просто не знаю, как дальше жить.
— Лена, мать твою, ты договоришь нормально или мне тебя водой окатить? — Таня уже начала злиться по-настоящему.
И тут Лена закрыла лицо руками и проговорила сквозь всхлипы, почти шёпотом, так что Тане пришлось нагнуться, чтобы расслышать:
— Катька сказала, что Витя к ней в постель пришёл. Они тогда с друзьями шашлыки жарили, ну помнишь, в июле ещё, мы вас приглашали, но вы не приехали. Витя там налакался в хлам. Они с Коляном бутылку водки вдвоём впили и ещё пиво сверху. Все уже спали, а он, сво.лочь, полез к Кате в комнату, лёг рядом и начал к ней лезть.
Тана замерла так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Она смотрела на Лену округлившимися глазами, и в голове у неё мгновенно выстроилась картина: пьяная рожа Виктора, которого она всегда считала обычным мужиком — ничего так, работяга, не бил, не бухал ежедневно, детей вроде бы любил, и вдруг такое.
— Лег рядом и начал куда лезть? — переспросила Татьяна, чувствуя, как закипает ярость, которую она привыкла в себе подавлять, но сейчас ей хотелось вскочить и заорать во весь голос.
— В трусы, — Ленка выплюнула это слово, как косточку от вишни, и на её щеках проступили красные пятна, — залез рукой в трусы и давай там ворочать. И потом ей сказал, чтобы она его погладила, ну, ты понимаешь, что погладила, — Лена замолчала, несколько раз глубоко вздохнула и добавила еле слышно, — она не стала, конечно, она просто оцепенела. А я тогда встала воды попить, он услышал и сразу ушёл, будто ничего и не было.
Таня молчала целую минуту, сжимая подлокотник дивана, а потом резко спросила, глядя в упор на подругу:
— И что ты сделала? Когда узнала?
— А что я могла сделать? — Лена заломила руки, и этот привычный жест бессилия разозлил Татьяну ещё больше.
Точно так же десять лет назад Лена ныла, что первый муж её бьёт, но никуда не ушла. Потому что "куда я с ребёнком? а вдруг исправится? а вдруг он просто устал на работе?".
— Что ты сделала, я спрашиваю, конкретно! — Таня закричала, и её голос гулко ударился о стены. — Ты на него заявление в полицию накатала? Выгнала вон? Хоть по роже ему наваляла?
Лена испуганно замахала руками, будто Таня предлагала ей что-то неприличное и преступное:
— Ты что, ты что, он же отец Мишки! У нас общий ребёнок, Мише всего шесть лет, и он папу обожает. Как я лишу сына отца? И вообще, Витя если узнает, что Катька проболталась, он же её убьёт. Таня, я серьёзно, он мужик горячий, вспыльчивый, до скандала лучше не доводить.
Татьяна слушала этот поток привычных, вызубренных наизусть оправданий, которые она слышала от несчастных баб всю свою жизнь. От собственной матери, которая терпела отчима-алкоголика, от соседок в общежитии, от случайных знакомых на работе. От этого Тане стало физически душно, так что она распахнула окно, впустив в комнату влажный воздух и шум машин с мокрой улицы.
— Лена, ты сейчас всерьёз рассуждаешь о том, что мужик, который лезет к твоей дочери в трусы, может "убить её, если узнает"? Ты с дуба рухнула? — Таня повернулась к подруге, и глаза у неё были, как два лезвия, — Ты вообще понимаешь, как это называется? Это называется насилие над несовершеннолетней. Это тюремный срок, и твой долбаный Витя должен гнить за решёткой, а ты мне про Мишу рассказываешь и про то, что он "горячий мужик"!
Лена горько заплакала, закрыв лицо ладонями, и её плечи ходили ходуном. Но при этом она не издавала ни звука. И Татьяна вдруг почувствовала не только злость, но и тошнотворную жалость к этой женщине, которая сама себя загнала в угол и теперь не видела из него выхода. Как тот самый заяц, который бежит не от волка, а от собственного страха.
— Ты знаешь, что Катя сказала, когда я спросила, почему она не закричала, не меня не разбудила? — Лена шмыгнула носом и подняла на Татьяну свои заплаканные глаза. — Она сказала: "Мама, а что бы ты сделала? Ты даже с работы уволиться боишься, потому что дядя Витя сказал, что денег не хватит". Понимаешь? Она маленькая, а видит всё. Она знает меня лучше, чем я сама! Четырнадцатилетняя девчонка видит свою мать, и думает, что я трусиха и размазня!
— Ну так докажи, что это не так! — Таня подскочила на месте, прошлась по комнате, схватила телефон из кармана. — Вот я сейчас звоню своему знакомому в полицию. Он хороший мужик, сразу разговор по-другому пойдёт. Мы напишем заявление, Катю отвезем к психиатру. И всё, больше этот козёл к ней не подойдёт никогда!
— Нет, нет, нет! — Лена вскочила и вцепилась Татьяне в руку, — не надо никуда звонить, не надо полиции! Ты не представляешь, что начнётся! Все в школе узнают! Катька только-только в новом классе обжилась, у неё подружки появились, а если начнутся эти разбирательства, суды, вызовы в органы, её же затравят. Она ведь потом с этим жить должна будет, вся школа пальцами показывать будет — "вон та, которую отчим лапал"!
Таня вырвала руку, хотела что-то резкое сказать, но Ленка продолжала, набирая обороты, как тот самый поезд, который уже разогнался и остановиться не может:
— А Мишка? Ему скажут, что его папа пед.офил. Его же изобьют, обзовут, ему же жить и учиться. А он маленький, не понимает ничего! И потом, если Витя в тюрьму сядет, на что мы жить будем? У меня зарплата двадцать тысяч, квартира его. Если он пропадёт, нас же выселят, и куда я с двумя детьми пойду? К тебе, что ли, на диван?
— Ко мне можешь не соваться, — жёстко отрезала Таня, но тут же мысленно себя одёрнула.
Она поняла, что Лена сейчас давит именно на эту кнопку — на страх, на денежную зависимость, на отсутствие собственного жилья, и всё это, как ни мерзко это признавать, было правдой. Потому что мужики вроде Виктора умеют привязать женщину не только угрозами, но и вполне конкретными материальными обязательствами, из которых потом не вылезти.
— Вот видишь, — Лена усмехнулась, но в её усмешке не было ни капли веселья, — сама же говоришь, что не пустишь. А я и не прошу. Я и к себе идти не хочу, но и выбора у меня особого нет.
— Есть выбор, Лена, — Татьяна села обратно на диван, обхватила колени руками и заговорила медленно, чеканя каждое слово, как будто вбивала гвозди, — ты выбираешь между своей дочерью и этим козлом. Либо ты сейчас, прямо завтра, берёшь Катю, документы, самые нужные вещи, и уходишь ко мне.... Ладно, я не выгоню, чёрт с тобой! Либо к своим родителям в Озёрное, либо на съёмную квартиру, но ты уходишь. И подаёшь на развод. И заявляешь о том, что он сделал. А если не сделаешь, значит, ты для своей дочери не мать.
При этих словах Лена посмотрела на полругу с почти враждебным выражением, будто та только что сказала что-то несправедливое и оскорбительное.
— Ты не понимаешь, — повторила Лена — ты живёшь одна, ты никогда не была замужем, не растила чужих детей, не рожала от мужчины, который для тебя единственный кормилец. Тебе легко советовать, когда за тобой никто не стоит.
— Ах, мне легко советовать? — Таня вскочила с дивана так резко, что чашка, стоявшая на краю столика, опрокинулась и остатки кофе залили газету с кроссвордами от пятницы, — слушай сюда, Лена, я тебе сейчас серьёзно скажу: я таких, как твой Витек, знаешь сколько видела? Меня собственный отчим лет с десяти лапал. А мать моя, дура набитая, боялась слово сказать, потому что "а вдруг он нас бросит, а вдруг мы без квартиры останемся". И что в итоге? Он меня до того запугал, что я до сих пор в постель с мужиком лечь боюсь. А матери своей я в глаза смотреть не могу, потому что она меня не защитила. Вот тебе моё "легко"! Поняла?
Лена отшатнулась, будто Татьяна ударила её по лицу, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. То ли к Татьяниной откровенности, то ли к себе самой, потому что она вдруг очень чётко осознала, что сейчас стоит ровно на том же месте, где когда-то стояла Танина мать.
— Господи, Таня, я не знала... прости, — пробормотала Лена, но её голос звучал неубедительно
Мысли её уже были не здесь, а в своей маленькой двухкомнатной квартире, где сейчас, наверное, на кухне курит Виктор, перебирая пальцами свой телефон, а в детской Катя сидит в наушниках и делает вид, что ничего не случилось.
— Не надо меня жалеть, — отрезала Таня, наливая себе воды из графина, чтобы убрать этот привкус кофе и злости, — ты лучше скажи, что ты решила. Я тебе совет дала: бежать, пока не поздно. Поверь мне, этот первый раз был только проверкой. Если он увидел, что Катя промолчала и ты молчишь, он через месяц-другой полезет опять. Только уже наглее. И дочь твоя либо сломается, либо из дома сбежит, либо руки на себя наложит. Слышишь меня? Выбирай.
Лена смотрела на свои руки, на облупленный маникюр, на стёртое обручальное кольцо, и Таня уже почти поверила, что правильные слова дошли, что сейчас подруга встанет, высморкается, скажет "ты права, я завтра же собираю вещи", и всё пойдёт как надо. Но тут Лена медленно поднялась, накинула на плечи своё дешёвое пальто и тихо, почти беззвучно сказала:
— Спасибо тебе за разговор, Тань. Я подумаю.
И Татьяну обдало холодом, потому что эти три слова — "я подумаю" — она слышала слишком много раз и всегда после них приходила беда, всегда человек возвращался в своё болото и делал так, как удобнее и привычнее, а не так, как правильно.
— Лена, не вздумай трусить, — бросила она ей вслед, когда Ленка уже натягивала сапоги в коридоре, — ты мать, покажи своим детям, что за них есть кому заступиться. А не то они вырастут и тебя же за это возненавидят, как я свою мать ненавижу!
— Всё, всё, — Лена кивнула, не оборачиваясь, и дверь за ней закрылась.
Татьяна осталась одна, с невысказанной яростью в груди.
***
Прошло три недели.
Таня почти каждый день ждала звонка от Ленки, со словами, что начался какой-то процесс, что Виктора задержали, что снято это гнойное пятно с их семейной жизни. Она даже сама позвонила на пятый день, но трубку никто не взял. Потом отправила сообщение. Лена прочитала, но не ответила.
Таня уже начала нервничать, но как-то вышла после работы в магазин и наткнулась на соседку Лены, тётю Зину, которая торговала семечками у подземного перехода.
— Ой, а ты Ленку-то давно видела? — спросила тётя Зина, жуя пряник и поправляя платок на голове, — она неделю назад дочку свою куда-то отправила, говорят, к бабушке в деревню. А сама ходит такая тихая, как мышка. А муж у нее веселый, с друзьями вчера опять гуляли, громко так, аж стены дрожали.
Татьяна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она остановилась, не замечая, что её обходят спешащие прохожие, и только переспросила хриплым голосом: «Куда? К какой бабушке?» А тётя Зина только плечами пожала:
— А кто ж их знает? Вроде в Озёрное, к матери Ленкиной. Катя, ну девчонка-то, она вроде сама захотела. Даже вещи собрала за два часа и уехала на автобусе.
Таня не стала ничего больше спрашивать. Развернулась и быстрым шагом пошла к дому, где жила Лена. Поднялась на пятый этаж без лифта, сильно вдавила кнопку звонка и ждала, пока за дверью раздадутся шаги.
Дверь открыла осунувшаяся Лена, в старом халате. Стоило ей увидеть подругу, как она тут же сделала попытку закрыть дверь обратно, будто знала, зачем та пришла, и не хотела этого разговора.
— Стой, не вздумай закрываться, — Таня просунула ногу в щель и с силой толкнула дверь, заставляя её открыться, — что ты натворила, мать твою? Куда ты Катю отправила?
Лена отступила в прихожую, прижалась спиной к стене и заговорила быстро, тараторя, как автоматная очередь:
— А что мне оставалось делать? Ты же сама сказала, надо убирать дочь от отчима, ну вот я и убрала. Она теперь у моей мамы в Озёрном. Там и школа нормальная, и мать за ней присмотрит, и никто ничего не узнает. Витя даже не понял, почему она уехала. Я сказала, что к бабушке на каникулы, а потом мы придумаем что-нибудь, что там обстановка лучше для здоровья.
Татьяна прислонилась плечом к косяку и долго молчала, потому что после таких слов нужно было либо бить человека, либо плакать от бессилия. А она не умела ни того, ни другого достаточно хорошо.
— А ты? — наконец спросила она, глядя на Лену так, будто видела её впервые, — ты-то с кем осталась? С этим... с ним? После всего, что он сделал твоей дочери?
Ленка опустила голову и вдруг сказала с пугающей, запредельной решимостью:
— А Миша? Мишке всего шесть, он не поймёт. И вообще, может, это была случайность? Ну выпил человек лишнего, у него голова поехала. Он же хороший отец, он Мишу и Катьку до этого не трогал ни разу, я бы заметила. Знаешь, как говорят, один раз не в счёт, главное, чтобы больше не повторялось.
Татьяна услышала это — «один раз не в счёт» — и у неё перед глазами поплыли круги, как тогда, много лет назад, когда мать сказала отчиму: «Ну ты же не со зла, ты же по пьяни?» Она попыталась вздохнуть, но в груди что-то сдавило, и она заговорила, почти не контролируя себя:
— Слушай, тварь ты трусливая, я сейчас тебе скажу, и ты это запомнишь на всю жизнь. Ты предала свою дочь! Не он, он всего лишь мразь подзаборная, а ты. Ты выбрала мужика, который, может быть, завтра полезет уже не к Кате, а к Мише, потому что ему всё равно. Но тебе-то что? Главное, чтобы семья сохранилась, да? И чтобы люди не узнали, чтобы пальцем не показывали, чтобы занавесочки красивые были и муж в доме.
Лена побелела, губы у неё задрожали, но вместо того, чтобы возразить, она сказала ужасное:
— Катя не злится. Я с ней поговорила по видеозвонку, и она сказала, что всё понимает, что не будет меня подводить, что она в деревне закончит школу, а потом видно будет. Она умная девочка.
— Не злится? — Татьяна засмеялась зловеще. — Ленка, ты совсем кукухой поехала? Ей четырнадцать лет, она не злится, потому что боится! Она боится, что останется совсем одна, если рассорится с тобой, единственным взрослым, который должен был её защитить от этого козла! Понимаешь ты, дура набитая? Она с тобой согласилась, потому что не видит другого выхода, а ты это называешь «не злится»!
Лена молчала, сжавшись в комок, и Татьяна вдруг поняла, что больше не может на это смотреть, не может стоять в этом коридоре, где этот гнилой ублюдок чувствует себя победителем, потому что женщина сама выбрала его, а не падчерицу.
— Знаешь что, — Татьяна отступила на шаг, взялась за ручку входной двери, — если Катя когда-нибудь покончит с собой или сбежит из дома к чёрту на кулички, или нарко.манией займётся, или начнёт шляться по мужикам, потому что в четырнадцать лет уже поняла, что её никто не защитит и не любит, — ты не жалуйся. Ты сама выбрала. И не говори, что ты не знала, не предупреждали.
Татьяна спустилась по лестнице, вышла на улицу и долго стояла, глядя на освещённые окна пятого этажа. А потом развернулась и пошла домой, чувствуя только беспросветную, почти физическую тошноту от того, насколько женщины могут быть слепы и трусливы, когда речь идёт не об абстрактной справедливости, а об их собственной насиженной, пахнущей щами и мужскими носками норе, из которой они скорее вышвырнут собственного ребёнка, чем мужика.
И, уже подходя к своему подъезду, она вытащила телефон, открыла чат с Леной, написала: «Если когда-нибудь одумаешься — звони. Но до тех пор даже не смей мне писать, что у тебя всё хорошо».
Ответа не было, и Татьяна знала, что и не будет — ни сегодня, ни завтра, ни через год, потому что Ленка теперь будет делать вид, что всё в порядке, что Катя просто "учится в другой школе", что они с Виктором "крепкая семья", а Таня "злая подруга, которая хочет разрушить её счастье".
А Катя будет жить у бабушки в Озёрном, за много километров от дома, где её никто не трогает, но где она каждый вечер засыпает с одной и той же мыслью: «Мама не приехала. Мама выбрала его. Значит, я никому не нужна». И эта мысль, сказанная тихо-тихо, внутри собственной головы, была страшнее любого Виктора, потому что от такого не сбежишь, не закроешь дверь и не уедешь на автобусе. Она остаётся с тобой навсегда.