«Дайте воды… горло совсем сухое… публика ждёт». Последние внятные слова Фёдора Ивановича Шаляпина — двенадцатого апреля тридцать восьмого года, авеню д'Эйло, дом двадцать два, шестой этаж, окна на Триумфальную арку. Шестьдесят пять лет, лейкоз. Жена Мария Валентиновна держала его за руку. На комоде у кровати — три толстых тома гонорарных ведомостей американского лейбла Victor за двадцать седьмой — двадцать восьмой годы. Их не открывали десять лет.
Сын писаря из Суконной слободы
Казань, тысяча восемьсот семьдесят третий. Отец — писарь волостного правления, восемь рублей жалованья на семью из шести. Шаляпины снимали угол в подвале. В одиннадцать сына отдали в подмастерья к сапожнику, в тринадцать — к токарю. Грамоте обучали церковные дьячки.
Музыкальной школы он не оканчивал. Никаких консерваторий. Голос — бас, который во взрослые годы покроет четыре октавы, — поставили природа да регент архиерейского хора Щербинин, взявший его в певчие за сорок копеек в неделю.
Это всё образование, которое у него будет.
Поклон, который ему не простили
Тысяча восемьсот девяносто шестой. Двадцать три года, частная опера Саввы Мамонтова в Москве. Через три сезона — Большой театр. К девятьсот первому году Шаляпина знают в Милане: он поёт Мефистофеля у Бойто в Ла Скала.
Шестое января одиннадцатого года, Мариинский театр, премьера «Бориса Годунова». В царской ложе — Николай Второй с семьёй. В третьем акте, после арии «Тяжела ты, шапка Мономаха», труппа по партитуре должна была поклониться государю. Шаляпин преклонил колено вместе со всеми.
Этого жеста ему не простят сорок лет. Наутро либеральная пресса пишет: «солист его императорского величества». Горький, ближайший друг с девятисотого года, узнаёт об этом на Капри и не разговаривает с ним полтора месяца. Маяковский в двадцать седьмом припомнит поклон в фельетоне «Мистер „народный артист"».
А Шаляпин в письме брату напишет: «Я пел не царю. Я пел сцене».
Триста пластинок Victor
К началу четырнадцатого года в его контрактах — Метрополитен, Ковент-Гарден, Колон в Буэнос-Айресе. Серов пишет его портрет в роли Олоферна, Кустодиев — на масленичных гуляньях, Коровин — декорации к «Фаусту».
В студии Victor в Камдене он надиктовал в граммофонную трубу около трёхсот номеров. «Эй, ухнем», «Дубинушка», «Очи чёрные», ариозо из «Бориса». Пластинки в тонких картонных конвертах ехали в граммофонные салоны от Парижа до Шанхая. С каждой проданной Victor отчислял ему два цента. К тридцатым — шестизначные суммы в долларах в год.
И вот тут начинается самое интересное.
Двадцать второе июня двадцать второго
Двадцать второго июня двадцать второго года Шаляпин с разрешения Луначарского выезжает на гастроли в Европу. Жена, дети, два сундука костюмов. Договорённость — вернуться к декабрю.
Он не вернулся.
Сначала — потому что в Европе платили золотом, а в Москве полагалась пайка по карточке. Потом — сын Борис болел туберкулёзом. Потом — в двадцать пятом он купил в Париже квартиру на авеню д'Эйло. Письма Горького с Сорренто становились всё настойчивее: возвращайся. Шаляпин отвечал короче и реже.
В двадцать седьмом в эмигрантской газете «Возрождение» появилась короткая заметка: «Шаляпин пожертвовал пять тысяч франков детям русских эмигрантов в Париже».
Москва прочитала заметку.
Двадцать четвёртое августа
Двадцать четвёртого августа двадцать седьмого года Совнарком РСФСР принимает постановление: лишить Фёдора Шаляпина звания народного артиста Республики. Того самого, что в восемнадцатом году ему вручал лично Луначарский.
Решение объявил в посольстве СССР на улице Гренель посол Христиан Раковский. Шаляпин выслушал, расписался и спросил: «А пластинки мои — изымут?» Раковский ответил: «Пластинки уже изымаются».
С этого дня в советских граммофонных салонах снимают с витрин шеллак с золотой надписью «Ф. И. Шаляпин». Имя Шаляпина в Москве перестают произносить публично — будто и не было первого баса империи.
И главное — отчисления. Договоры на советский прокат пластинок Victor перезаключаются на госмонополию. Гонорары, причитавшиеся Шаляпину с продаж в СССР, оседают в государственном бюджете. Около ста двадцати тысяч долларов за десять лет — по подсчётам американского биографа Виктора Боргина в семидесятых.
Этих денег он не увидит никогда.
Дон Кихот в Берлине
Тысяча девятьсот тридцать седьмой. Берлин, студия «Тобис». Немецкий режиссёр Георг Пабст снимает «Дон Кихота» — последнюю большую роль Шаляпина в кино. Шестьдесят четыре года, лейкоз ещё не диагностирован, но усталость уже как платье не по росту. Фильм выйдет в декабре. В СССР его не покажут.
В апреле тридцать восьмого Шаляпин слёг и больше не встал.
Гроб в Гранд-Опера
Восемнадцатого апреля тридцать восьмого года Парижская национальная опера сделала то, чего не делала ни для одного артиста: гроб с телом Шаляпина был установлен в фойе Гранд-Опера. Играл оркестр, пел хор. Прощались послы, министры, эмигранты в потёртых пальто. Двадцать тысяч человек прошли мимо открытого гроба за день.
Похоронили на кладбище Батиньоль, в участке, который Шаляпин выбрал сам ещё в тридцать первом. Надгробие — простая плита серого гранита, одна надпись по-русски: «Фёдор Иванович Шаляпин». Без дат. Без слов «народный артист» — потому что не был.
В восемьдесят четвёртом с разрешения сына Бориса прах перевезли в Москву и перезахоронили на Новодевичьем — рядом с теми художниками и композиторами, чьи лица он знал когда-то так близко.
Через семь лет, в июне девяносто первого, Совет Министров РСФСР отменил постановление двадцать седьмого как необоснованное. Звание вернули — спустя пятьдесят три года после похорон в Батиньоле.
Никаких роялти за триста пластинок никому уже не выплачивали. Срок имущественных прав истёк.