Восемнадцатого февраля 1964 года в зале клуба строителей на Фонтанке душно пахло мокрой шерстью и хозяйственным мылом. На скамье подсудимых стоял двадцатитрёхлетний рыжий парень в потёртом пиджаке, с глубоко запавшими глазами. Судья Савельева спросила: „А кто причислил вас к поэтам?" Парень помолчал. И ответил тихо: „Я думал… это от Бога". Через двадцать три года он получит Нобелевскую премию.
Восьмой класс — и больше никаких школ
Бродский родился в Ленинграде четвёртого мая сорокового. Отец — военный фотокорреспондент, дошёл до Берлина. Мать — бухгалтер. Жили на улице Пестеля — те самые „полторы комнаты", которые он потом опишет в эссе.
Восьмой класс Иосиф не доучил — вышел из школы в пятнадцать лет и больше не вернулся. Не из протеста. Просто стало невыносимо.
Дальше — биография подростка послевоенного Ленинграда. Фрезеровщик на „Арсенале". Помощник прозектора в морге. Кочегар. Геологические экспедиции в Якутию и на Тянь-Шань. Восемь профессий за пять лет.
Между сменами читал. Английский — по словарю и стихам Одена. Польский — чтобы читать Милоша. Латынь — чтобы читать Овидия. К двадцати годам самоучка знал поэзию ХХ века лучше большинства филологов с дипломами.
Дом у Ахматовой
Осенью шестьдесят первого его привели к Анне Ахматовой. Дача в Комарове, комната с печкой, запах разогретой смолы. Ахматовой семьдесят два. Бродскому — двадцать один.
Она прочитала его стихи и сказала: „Вы сами не понимаете, что вы написали". Так начался кружок „ахматовских сирот": Бродский, Найман, Рейн, Бобышев. Четверо молодых поэтов, которым она передавала русскую традицию из рук в руки, минуя десятилетия советского молчания.
Через год он понял: эта старуха — последняя живая связь с Серебряным веком. С Гумилёвым, Мандельштамом, Цветаевой.
„Окололитературный трутень"
Двадцать девятого ноября шестьдесят третьего в „Вечернем Ленинграде" вышла статья „Окололитературный трутень". Объект — молодой поэт Иосиф Бродский. Обвинения: не работает на государство, пишет „упадочнические" стихи. По указу „О тунеядстве" — это преступление.
Восемнадцатого февраля его привели в зал клуба строителей. Журналистка Фрида Вигдорова сидела в третьем ряду со школьной тетрадкой и записывала всё дословно.
— Какая ваша специальность?
— Поэт. Поэт-переводчик.
— А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
— Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?
— А вы учились этому?
— Я не думал, что это даётся образованием.
— А чем же?
— Я думаю… это от Бога.
Приговор: пять лет принудительных работ в отдалённой местности. В третьем ряду сидела Анна Ахматова — специально приехала из Москвы. Когда увели Иосифа, она сказала Найману: „Какую биографию делают нашему рыжему. Как будто он специально кого-то нанял".
Норинская
Деревня Норинская Архангельской области. Сорок дворов, тридцать жителей. Колхоз „Красный пахарь". Бродского определили рабочим — косить траву, пахать, ходить за скотом. Полтора года вместо пяти — заступились Ахматова, Шостакович, Сартр, Симона де Бовуар.
В Норинской пахло свежескошенным сеном и дымом печей. По утрам — сорок градусов мороза. Вечерами Иосиф возвращался в избу, зажигал керосиновую лампу и писал. На столе — Оден, Фрост, Йейтс, которых присылала Ахматова.
Полтора года ссылки он сам потом назвал лучшим временем своей жизни. „Я был наедине с языком и природой. Никто меня не дёргал". Человек, которого приговорили к ссылке как наказание, в ссылке нашёл свободу.
Билет в один конец
Весной семьдесят второго его вызвали в ОВИР. „Иосиф Александрович, вам надлежит выехать". Он спросил: „А если откажусь?" Ответили: „Тогда у вас наступит горячее время".
Четвёртого июня он вылетел из Шереметьева в Вену. С собой — пишущая машинка, две сорочки, томик Джона Донна и сборник стихов Ахматовой. Тридцать два года, без права возвращения.
Из Вены — через Лондон в США. Преподавал в Мичиганском, потом в Колумбийском. Стихи писал на русском, эссе — на английском.
В декабре восемьдесят седьмого Шведская академия присудила ему Нобелевскую премию по литературе. Сорок семь лет. Самый молодой нобелиат-поэт в истории.
В Стокгольме он стоял в чёрном фраке у микрофона и читал лекцию по-английски. Эстетика — мать этики. Плохой вкус приводит к плохим политикам. Зал слушал не дыша. Через двадцать три года после того, как судья Савельева спросила, кто причислил его к поэтам.
В девяносто первом — поэт-лауреат США. Единственный эмигрант в этой должности. На вопрос „вернётесь ли в Россию" отвечал: „В одну реку дважды не войти".
Сан-Микеле
Двадцать восьмого января девяносто шестого Иосиф Бродский лёг спать в квартире на Бруклине. Утром его нашла жена, Мария Соццани. Сердце остановилось во сне. Пятьдесят пять лет. Третий инфаркт за пятнадцать.
Похоронили его не в Нью-Йорке и не в Ленинграде. По воле жены — в Венеции, на острове Сан-Микеле. По утрам вода в лагуне отдаёт солью и водорослями. Под кипарисами лежат Стравинский, Дягилев, Эзра Паунд. Теперь — и он.
На могильной плите выбиты три слова на латыни: „Letum non omnia finit". Смерть не всё кончает.
В Петербурге через четырнадцать лет открыли музей в той самой коммуналке на улице Пестеля. Полторы комнаты, керосиновая лампа, печатная машинка „Ундервуд". Туда теперь возят школьников — рассказывать, что в этом подъезде жил нобелевский лауреат, которого в этом городе судили за тунеядство.
Стихи, которые в шестьдесят третьем называли „упадочническими", сегодня читают на выпускных. Поэт, которого признали тунеядцем, через двадцать три года вышел на сцену в Стокгольме.
История мстит медленно. Но мстит точно.
В вашей семье был кто-то, кому пришлось уехать и больше не вернуться? Расскажите — какую страну он увёз с собой и какую оставил тем, кто остался.