Галина проснулась в пятый раз за ночь от того, что левое плечо выстреливало такой болью, будто кто-то вгонял в сустав раскалённый гвоздь. Женщина сидя на краю дивана в зале, где они с мужем теперь спали, потому что подниматься на второй этаж Володе было уже не под силу, сжимала зубы и пыталась не закричать, разбудив его. Муж и так спал плохо, метался, бредил.
На часах было половина шестого утра, за окном ноябрьская темень, и первая мысль, которая пришла в голову, была не о муже, не о том, что нужно менять ему катетер или давать лекарство от давления, а о том, что Оксана, их двадцатилетняя дочь, до сих пор не вернулась. Девчонка всё еще шатается по клубам или сидит в машине с этим своим Димкой, который на десять лет старше, с золотой цепью на шее и с лицом человека, которому никогда ни до чего не было дела.
Плечо болело так, что она не могла поднять левую руку даже на сантиметр, но через силу, морщась и постанывая, она всё же встала, чтобы пойти в туалет. Увидела в прихожей грязные следы, дочь все таки вернулась.
На кухне Галина включила чайник, достала Володины таблетки — двенадцать штук, все разные. Одни до еды, другие после, третьи только на ночь. Галя разложила их по баночкам из-под детского питания, которые специально для этого сохраняла, и почувствовала, как в груди поднимается уже привычное за последние две недели невыносимое чувство, которое она боялась назвать словом «ненависть», потому что ненавидеть собственного ребенка — это что-то за гранью. Словно расписываться в собственном материнском бессилии. Но другого названия этому чувству она всё равно не находила, и оно просто жило в ней и просыпалось каждый раз, когда она наступала на очередную грязную тарелку в комнате дочери или когда Оксана, лежа на диване с телефоном в руках, говорила вялым, сонным голосом: «Мам, ну я же не специально, у меня учеба, ты что, не понимаешь?»
Учеба — это было отдельной песней. Оксана училась на третьем курсе экономического, куда Галина с Володей пристроили, платили бешеные деньги, а девчонка появлялась в университете несколько раз в неделю, и то только чтобы отметиться и чтобы её не отчислили окончательно. На днях звонила куратор, Вера Павловна, интеллигентная такая женщина, и встревоженным голосом сказала: «Галина Васильевна, вы бы повлияли на дочку, сплошные прогулы, два экзамена уже просрочила, если так пойдет дальше, мы будем вынуждены поставить вопрос об отчислении».
Галя тогда только вернулась из поликлиники, где она два часа простояла в очереди за справкой для Володиной инвалидности, и она ответила куратору таким безжизненным голосом, что та на том конце растерялась и сказала: «Ой, извините, я, наверное, не вовремя».
— Вовремя, Вера Павловна, всегда вовремя, — ответила Галина.
Чайник вскипел, она заварила два пакетика, себе и Володе. Он всегда пил только с бергамотом и до болезни была такая семейная традиция, по вечерам сидеть с чаем и смотреть дурацкие сериалы, где всё всегда заканчивалось хорошо. Женщина поплелась к дивану, где лежал её муж, когда-то высокий, крепкий мужчина. А теперь это было просто тело, обтянутое желтоватой кожей, с запавшими щеками и мутными глазами, которые открылись, когда Галина Васильевна включила ночник.
— Володя, доброе утро, — сказала она. — Как спалось?
Владимир Николаевич пошевелил губами, но звука не получилось. После инсульта у него была нарушена речь, и только иногда, в редкие ясные минуты, он мог выдавить из себя одно-два слова, чаще всего это было «пить» или «больно». А иногда, когда к нему заходила Оксана, он пытался улыбнуться и что-то сказать, но дочь подходила на минуту и убегала.
Галя осторожно приподняла мужа, подложила подушку повыше, дала таблетки, влила в рот из поильника несколько глотков чая. Он пил плохо, давился, и это тоже добавляло ей часов в день, потому что кормление через зонд она освоила только со второй недели и делала это с ужасом каждый раз, боясь, что трубка выпадет или что он задохнется. Потом она натянула на мужа одеяло, поцеловала в лоб и пошла будить дочь. Это было отдельное испытание, которое она ненавидела больше всего на свете.
Комната Оксаны находилась в конце коридора, и уже по пути Галина чувствовала запах — смесь затхлого белья, протухшей еды и парфюма, которым дочь обливалась литрами. Дверь была приоткрыта, и когда женщина вошла, ей пришлось перешагнуть через джинсовую куртку, через скомканное полотенце, и это только у порога.
Свет она включать не стала, потому что знала, Оксана будет орать, что у неё глаза болят. Но даже в полутьме было видно, что комната похожа на место после нашествия кочевников: одежда разбросана по всему полу, свисает с ручек стула и спинки кровати, на тумбочке громоздятся тарелки с засохшей едой, кружки с какой-то зеленью внутри, вилки и ножи, и всё это покрылось тонкой пленкой жира и плесени. На подоконнике стоял стакан с недопитым чаем, и в нем плавал окурок. Оксана курила в комнате, хотя Галя сто раз просила этого не делать, потому что папе потом тяжело дышать. Но дочери было плевать, ей вообще было плевать на всё, кроме себя.
— Оксана, вставай, — сказала Галя, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но не слишком резко, потому что если начать с крика, Оксана просто натянет одеяло на голову и не вылезет до обеда. — Уже утро, мне нужно в поликлинику записываться, потом в аптеку, а за отцом приглядеть некому.
Из-под одеяла донеслось невнятное мычание, а потом оно приспустилось, и показалось заспанное лицо девушки с размазанной тушью под глазами.
— Мам, ну сколько можно! Я только в пять легла, — прохрипела Оксана, не открывая глаз. — У меня дедлайн, я курсовую делала.
Галина посмотрела на раскрытый ноутбук на столе, который, судя по всему, не включали уже дня три, и ничего не сказала. Незачем, всё равно бесполезно. Вместо этого она подошла к окну и рывком распахнула штору. Тусклый серый свет ударил в комнату, выхватив из полумрака всё это запустение: и грязное белье, и горы посуды.
— Ну что ты творишь, а? — спросила Галина, и в голосе её прорезалась настоящая злоба. — Посмотри, в каком свинарнике ты живешь. Отец лежит больной, я на ногах не стою, рука не поднимается, а тебе хоть бы хны. Только гулять ночами и спать потом целями днями. А посуду вонючую не вынести, бельё своё не постирать. Ты вообще человек или кто?
Оксана села на кровати, натянув одеяло до подбородка, и посмотрела на мать с таким видом, будто та несла какую-то дикую чушь.
— А чего ты орёшь? — спросила она спокойно, даже лениво. — Я сама разберусь, когда надо будет. Не лезь в мою комнату, если тебе не нравится. И вообще, я не обязана тебе помогать, у меня своя жизнь.
— Своя жизнь, — повторила Галина. — Своя жизнь — это шляться по ночам, пока отец при смерти, а мать таскает тяжести с защемлённым нервом? Ты бы хоть раз вынесла мусор без напоминания, хоть раз полы помыла бы. Я не помню, когда последний раз ты что-то сделала по дому, кроме как пожрать приготовленное и уйти спать.
— Так я и не просила меня рожать, — вдруг сказала Оксана, и это было так чудовищно и так глупо, что Галина потеряла дар речи на несколько секунд.
А потом рука её, ещё не до конца осознавая, что делает, схватила с тумбочки грязную тарелку и с силой швырнула её в стену.
Тарелка разлетелась на куски, и по обоям потекла струйка какого-то соуса.
— Ты совсем с ума сошла? — заорала Оксана, подскочив на кровати. — Это моя комната! Вали отсюда!
И это было то мгновение, когда Галина поняла, что она, взрослая пятидесятичетырехлетняя женщина, мать, жена, медсестра, сиделка, повариха, уборщица и носильщик в одном лице, стоит посреди комнаты своей двадцатилетней дочери, которую кормила грудью, водила в школу, лечила от ангины, собирала в первый класс, и она эту дочь... она её ненавидит!
Ненавидит так, как никогда в жизни никого не ненавидела. Ненавидит за каждую грязную чашку, за каждый прогул, за каждое равнодушное «не лезь», за то, что, когда Володю привезли из реанимации и он впервые заплакал от бессилия, потому что не мог сам попить, дочь стояла в дверях и смотрела в телефон и даже не подошла. За то, что два месяца, пока мать моталась в больницу, дочь устроила в доме филиал помойки — не выносила мусор, не полила цветы, даже кошачий лоток не почистила. За то, что она ни разу не приехала к отцу в больницу, ни разу не принесла передачку, ни разу не спросила по телефону: «Как он, мама?» — хотя Галина звонила ей каждый день и умоляла хотя бы убраться дома, а в ответ слышала: «Мам, ну я же сказала, у меня пара, потом».
— Знаешь что, — сказала Галина, и голос её вдруг стал тихим, спокойным. — Собирай свои вещи и убирайся. К твоему кавалеру, куда хочешь. Я больше не могу. Ты мне не дочь, ты мне враг, который живёт у меня в доме и медленно добивает меня.
Оксана смотрела на неё несколько секунд, а потом медленно, с показным спокойствием, откинулась обратно на подушку и натянула одеяло до носа.
— Не уйду я никуда, — сказала она глухо. — Это мой дом. Ты сама виновата, у меня детство трудное было.
— Какое трудное детство? — закричала Галина, но тут же осеклась, потому что боль в плече стала невыносимой, и она схватилась за локоть левой рукой, а правая бессильно повисла. — У тебя было всё — игрушки, одежда, телефон новый каждый год, репетиторы, деньги на карманные расходы. Ты из универа не вылетела только потому, что мы за тебя платим. Какого чёрта ты сейчас делаешь? Мы с отцом тебе враги?
— Идите вы оба, — донеслось из-под одеяла. — Оставьте меня в покое.
Галина постояла ещё минуту, потом развернулась и вышла, стараясь не смотреть на то, что она сделала со стеной, и не наступать на осколки босыми ногами. В коридоре она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Боль в плече была такая, что темнело в глазах, и она знала, что нужно к врачу, что ей нужен укол или хотя бы обезболивающее. Но поход к врачу это опять очереди, опять терять полдня, а Володя один. А ещё нужно идти в аптеку, потому что закончились лекарства для разжижения крови, и если пропустить хотя бы один день, может случиться второй инсульт.
— Господи, за что? — прошептала она в пустоту. — За что мне это?
Ответа не было. Из комнаты Оксаны доносилось мерное сопение. Дочь уснула, как ни в чём не бывало, и даже разбитая тарелка на полу её не волновала, потому что уборщица в этом доме была одна — мать.
Дальше потянулся день, такой же, как предыдущие: Володю нужно было подмыть, переодеть, покормить через зонд, дать лекарства, сделать дыхательную гимнастику, перевернуть на бок, чтобы не было пролежней, потом убрать в комнате, приготовить жидкую кашу для него и нормальную еду для себя и для этой... которую даже назвать как-то уже не хотелось.
Рука болела всё сильнее, и к обеду, когда Галя пошла на кухню резать овощи для супа, она не смогла удержать нож. Он выскользнул из пальцев и упал на пол, и женщина просто села на табуретку и заплакала от бессилия.
В этот момент на кухню зашла Оксана. Растрепанная, в одной пижаме, с телефоном в руках, и, увидев плачущую мать, не спросила, что случилось, а сказала:
— Что будешь варить? Я есть хочу.
Галина подняла на неё мокрые глаза и сказала:
— У тебя совесть есть? Посмотри на мою руку, я не могу даже нож поднять. Ты видишь, что со мной? Ты хоть раз спросила, как я себя чувствую? Мне, может быть, в больницу надо, лечиться.
Оксана пожала плечами. Этим жестом, таким легким, таким воздушным, она перечеркивала всё: и материнскую боль, и отцовскую болезнь.
— А кто тебе мешает? — спросила дочь, наливая себе кофе. — Сходи к врачу, чего ты сидишь.
— А отец? — Галина встала, и плечо отозвалось такой вспышкой боли, что она еле удержалась на ногах. — На кого я его оставлю? На тебя? Ты за ним не сможешь убрать, ты его брезгуешься. Я видела, как ты входишь к нему в комнату!
— Не ори, — спокойно сказала Оксана, делая глоток. — Да, я его брезгую. Он же лежит весь мокрый, от него пахнет. Я не виновата, что он заболел.
— А кто виноват? — голос Гали сорвался, и она понимала, что сейчас заплачет опять, но остановиться уже не могла. — Я виновата, что родила тебя? Виновата, что носила под сердцем, что старалась, чтобы ты ни в чём нужды не знала? А теперь мне за это — такой подарок? Ты посмотри на себя — в двадцать лет бардак в комнате, грязные трусы по всей квартире, ни помочь, ни убрать. Ты кем станешь, когда нас с отцом не станет? Кем, я спрашиваю?
Оксана злобно зыркнула и поставила чашку на стол.
— А ты не переживай, — сказала она ледяным тоном. — Я дом продам и буду жить припеваючи. А вы с отцом... вы уже своё отжили.
Галя побледнела так, что стала одного цвета с кухонной плитой.
— Что? — переспросила она, хотя слышала каждое слово. — Что ты сказала?
— То и сказала, — Оксана взяла телефон и направилась к выходу из кухни, но на пороге остановилась и обернулась. — Хватит меня воспитывать. Ты мне не указ. Я сама решу, когда и как помогать. А пока я спать, и ты меня не трогай.
И она ушла, оставив мать одну посреди кухни, среди непорезанных овощей.
Галя медленно, одной правой, убрала овощи обратно в холодильник, выключила воду, вытерла стол и пошла в комнату к Володе. Тот спал, и дыхание его было таким тихим, что она на секунду испугалась, не остановилось ли оно. Но нет — грудь поднималась, и на щеках даже появился слабый румянец от того, что она недавно сделала ему массаж.
— Володя, — тихо сказала она, садясь на край дивана. — Мы с тобой вырастили чудовище. Ты знаешь? Чудовище. И теперь я понять не могу — где мы ошиблись? Где? Может, надо было ремнём? И не надо было давать лишних денег? Надо было её в шестнадцать лет заставить работать? Я не знаю. Я не знаю, Володя.
Муж не ответил, он спал. Галя была даже благодарна ему за это молчание, потому что если бы он сейчас открыл глаза и попытался что-то сказать, она бы не выдержала.
Ближе к вечеру Галя увидела в окно, как от дома отъезжает серая машина и за рулём Димка с золотой цепью. Значит, Оксана всё-таки нашла в себе силы выбраться из дома. Но не чтобы помочь, не чтобы сходить в аптеку, а чтобы пойти гулять. И это, когда мать с больной рукой, когда отец прикован к постели, когда в доме нет хлеба, и закончился стиральный порошок, и нужно отнести анализы в лабораторию. А у отца начинает краснеть кожа — первый признак пролежня. Срочно нужно купить специальный матрас, а денег нет, потому что недавно внесли оплату за сессию.
— Ну и пусть, — вслух сказала Галя и сама не поняла, кому это говорит — уходящей дочери, себе или Богу. — Пусть. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Но женщина понимала, что больше не может. Ей нужна была помощь. Не с уборкой даже, не с готовкой, а просто кто-то, кто скажет ей: «Ты справишься, ты молодец». Но говорить это было некому. Оксана называла её истеричкой, подруги все отпали за эти три месяца, потому что поговорить было некогда, а если и выпадала свободная минута, Галя просто лежала.
Когда стемнело, Галина взяла себя в руки, доварила суп одной правой рукой, быстро поела сама, покормила мужа, помыла посуду, перестелила Володе постель, протерла пол в его комнате и наконец рухнула на диван. Включила телевизор, но смотреть не могла. Думала.
О том, что Оксану надо выгонять. Если она останется, то Галя либо убьёт дочь, либо умрёт сама. Но как выгонишь? Оксана считает этот дом своим, она тут прописана.
Галина понимала: она сама создала это чудовище. Сама. Потому что всегда всё делала за дочь. Убирала, стирала, готовила, деньги давала, учёбу оплачивала, даже зачетные книжки иногда сама относила, когда Оксане было «лень вставать». И вот результат — взрослый иждивенец, который не может вынести мусорное ведро, потому что у неё «голова болит от этого».
Воспоминания о том, как Оксана в детстве была милой девочкой, как рисовала открытки к восьмому марта, как плакала, когда умер хомячок, — эти воспоминания не грели, они только усиливали ярость. Потому что та девочка исчезла, а вместо неё появилось спящее днём, гуляющее ночью, вечно с телефоном в руках, равнодушное существо с кривящимися губами и брезгливым взглядом.
Галя закрыла глаза и подумала: «Я хочу, чтобы она ушла. Прямо сейчас. Чтобы я её никогда больше не видела. Чтобы я могла спокойно ухаживать за Володей, не наступая на её грязное белье. Чтобы я могла не слышать её голос, который говорит: "Я не обязана".
Галя решила в последний раз поговорить с дочерью. Не кричать, не бить посуду, а спокойно объяснить, что дальше так нельзя, что мать на пределе, что если не начнёт помогать, то она ляжет в больницу, и Оксане придётся ухаживать за отцом одной, а это, как она понимает, катастрофа. Может, страх поможет.
Она поднялась, пошла в комнату Оксаны. Та, конечно, отсутствовала, укатила с Димкой. Женщина легла на её кровать ждать. Час, два, три. В четыре ночи она услышала, как хлопнула входная дверь, и в коридоре зашаркали шаги.
— Оксана, я тут, — сказала Галя.
Дочь вошла, не снимая куртки, с запахом табака и алкоголя, и остановилась в дверях.
— Ну чего?
— Присядь, поговорить надо.
— Не хочу я присаживаться, говори так.
Галина вздохнула.
— Милая, я тебя очень прошу. Ты видишь, в каком я состоянии. Рука не работает, я еле двигаюсь. Если я свалюсь, отцу будет совсем плохо. Мне нужна твоя помощь. Не навсегда, пока он не окрепнет. Чисто бытовые вещи — сходить в аптеку, приготовить поесть, помыть посуду, полы протереть. Я не прошу тебя смотреть за ним, но мне нужны руки. Твои руки.
Оксана смотрела в пол, и было непонятно, слушает она или продумывает, как отмазаться.
— Ну я не умею готовить, — наконец сказала она. — И в этих ваших аптеках я не понимаю. Ты лучше сама всё делай, ты привыкла. А я буду мешать только.
— Оксана, — голос матери задрожал. — Ты не хочешь или не можешь? Если не хочешь — скажи прямо. Если не умеешь — научись. Не сложно. Я научу. Покажу.
— Да не хочу я, — вдруг резко сказала Оксана, поднимая глаза. — Не хочу, понятно? Мне это не надо. У меня своя жизнь. Твой муж — твои проблемы. Я его не выбирала.
Галина почувствовала, как мир вокруг неё рухнул — вместе с потолком, стенами, всей этой комнатой с грязными вещами и осколками тарелки.
— Вон, — сказала она очень тихо. — Убирайся вон из моего дома, пока я не убила тебя.
Оксана фыркнула, развернулась и ушла.
Галина осталась сидеть на кровати, и гнев заполнил её целиком, с головой. Она даже перестала чувствовать боль в плече. И в этот момент она поняла, что сделать с этим гневом она не может ничего. Она просто будет жить с этой ненавистью, каждый день, каждую минуту, пока Володя не поправится или пока... или пока не случится что-то, что изменит всё.
И она решила: завтра же она пойдет к юристу и выяснит, можно ли выписать из дома дочь, если та не помогает больному отцу и не участвует в расходах. Завтра же она сходит. А сегодня... сегодня она просто ляжет рядом с Володей, обнимет его здоровой рукой, закроет глаза и попытается не думать об этой твари.