Роман заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, вслушиваясь в оглушительную тишину. После бесконечного рева мегаполиса, гудков клаксонов и вибрации бетонных трасс эта тишина казалась осязаемой, плотной, словно ватное одеяло. Он открыл дверь старого внедорожника, и в салон тут же ворвался запах — густой, слоистый аромат речной воды, нагретой за день хвои и печного дыма из труб соседних домов.
Городок, затерянный среди сосновых боров и цепочки ледниковых озер, жил по законам, неподвластным времени. Здесь стрелки часов двигались медленнее, а ценность человека измерялась не толщиной его бумажника, а способностью починить прохудившуюся крышу или запомнить наизусть стихи местного поэта. Роман вышел из машины и поднял глаза на окна родительского дома.
Как же он любил приезжать сюда! В этом месте рассыпалась в труху вся та шелуха, которой он оброс в столице: бесконечная грызня за тендеры, паранойя конкурентнов, стеклянные небоскребы, в которых люди задыхались от собственных амбиций. Здесь его обычная жизнь казалась дурным, лихорадочным сном.
— Ромка! — раздался зычный голос, заставивший его обернуться раньше, чем он успел разогнуться. К нему широким шагом, почти бегом, направлялся сухощавый, но все еще крепкий мужчина. Это был его отец, Борис Ильич. — Ты же завтра к вечеру собирался? Мы даже и баню топить не начинали!
Роман крепко обнял отца, чувствуя, как от фланелевой рубашки пахнет машинным маслом и табаком. Потом махнул рукой в сторону окна, где за тюлевой занавеской угадывался силуэт матери. — Решил рвануть ночью, пап. Захотелось домой. Помогай, принимай багаж.
Борис Ильич с шутливым осуждением покачал головой, глядя на гору коробок. — Ну, вот зачем ты столько денег тратишь? Твоя мать уже закупается продуктами, будто мы ждем делегацию из голодающей губернии. Хоть икру в борщ клади — больше девать некуда.
— Пап, это не продукты. Это подарки. И потом, то, что я вам вожу, в вашем сельпо днем с огнем не сыщешь, — усмехнулся Роман. Они перетаскали вещи на крыльцо и направились в дом. Отец вдруг остановился и испытующе посмотрел на сына, прищурив выцветшие от солнца глаза:
— Ты надолго? Или опять: переночуешь, чаю попьешь — и в свое логово, дела крутить? Роман улыбнулся открыто, без привычной для деловых переговоров маски вежливого превосходства: — Не угадал, батя. Я на целую неделю.
Борис Ильич даже крякнул от неожиданности, а в глазах его заплясали бесенята. — Неделю? Да ты здоров ли? А не махнем ли мы с тобой тогда на Кривое озеро? Щука там сейчас, говорят, бешеная.
— Махнем. У меня в багажнике такие снасти лежат — космические технологии. Ты таких и не видывал. Борис Ильич хитро прищурился и потер подбородок, на котором серебрилась трехдневная щетина. — А слабо на простую удочку, как в детстве, а? Без твоих эхолотов да навигаторов. Давай поспорим, что я на рогульку из орешника поймаю больше, чем ты на свои навороты.
— Спорим. На что? — загорелся Роман. Отец на секунду задумался, покусывая губу. — Ежели я тебя делаю — ты остаешься на все святки. С елкой, гусями и хождением по соседям. А ежели ты меня… — он замялся, подбирая слова. — Тогда ты купишь себе нормальный, надежный автомобиль, а не эту твою железяку, которая ломается каждые сто километров. Роман удивленно посмотрел на отца.
Тот смутился, махнул рукой и буркнул: — Беспокоюсь я. Машина у тебя ненадежная, а ты все на ней да на ней. Ладно, по рукам. Они как раз вошли в теплый, пахнущий пирогами коридор, и навстречу им выплыла мать — Лариса Дмитриевна, статная, с пышным пучком седых волос и лучистыми морщинками вокруг глаз.
— Господи, только порог переступил, а вы уже о чем-то спорите! Ну что за семейка такая, ни минуты без баталий! — она ласково, но цепко обхватила сына за плечи и прижалась щекой к его груди. И снова, как в детстве, Роман почувствовал, как спадают с плеч невидимые латы. Он не грозный глава холдинга, не расчетливый стратег, а просто мальчик, которому уютнее всего на свете — в маминых мягких объятиях, пахнущих свежим тестом.
Через полчаса они сидели за массивным дубовым столом, накрытым вышитой скатертью. Лариса Дмитриевна обладала магическим талантом: даже зная, что сын приедет еще не скоро, она умудрялась приготовить столько еды, что стол ломился. Тут были и блинчики с творогом, и заливное из судака, и ароматный грибной суп, и пирожки с разной начинкой, зарумянившиеся в печи.
Роман вдыхал эти запахи, знакомые до дрожи с младенчества, и гадал, с чего начать трапезу. Ни один ресторан не мог соперничать с этой простой, но бесконечно родной пищей. Мать, заметив его замешательство, заботливо положила на тарелку всего понемногу: — Ты не думай, ешь все подряд. Худой стал, как вешалка. Кожа да кости. Совсем себя не бережешь в своей столице.
Роман улыбнулся и принялся за еду. Возражать было бесполезно. После обеда, который по плотности соперничал с торжественным банкетом, Лариса Дмитриевна погладила сына по голове и сказала: — Ромушка, ты бы прилег с дороги-то. Лицо серое, а под глазами синяки — чистый сыч. Сколько ты уже без нормального сна?
Он согласно кивнул. Мать была права. В последние месяцы он почти не спал. Его бизнес, который он строил пятнадцать лет по крупицам, словно попал под невидимый пресс. Кто-то планомерно и хладнокровно уничтожал его репутацию. Срывались контракты, задерживались поставки, а в прессу просачивались такие подробности его личной жизни и внутренних совещаний, что ущерб исчислялся миллионами.
Сомнений не было: в его ближнем круге завелся «крот». Кто-то, кому он доверял безоговорочно, сливал информацию на сторону, методично подводя его к краю пропасти. Когда-то они начинали втроем. Три друга, три мечтателя со студенческой скамьи. Они создавали общий бизнес с нуля, ночами сидели над чертежами и кодами.
Потом, когда разрослись, разумно разделили сферы влияния: каждый взял то направление, которое было ему ближе. Константин ушел в разработку программного обеспечения, Глеб занялся инвестициями и стартапами, а Роман взял на себя производство и логистику. И вот теперь все трещало по швам. Именно Глеб, аналитический гений с лицом вечного студента, неделю назад сказал ему прямо:
— Рома, это не конкуренты, они работают на наводке. Кто-то знает твой каждый шаг, каждую привычку. Уезжай. Пропади на неделю с радаров. Пусть тот, кто за тобой следит, занервничает и наделает ошибок. А мы с Костей тут начнем копать. Устроим ловушку.
— Ты подозреваешь кого-то конкретного? — спросил тогда Роман, чувствуя горечь во рту. Глеб отвел глаза и тихо ответил: — Я никого не хочу обвинять голословно. Но под подозрением каждый, кто имеет доступ к твоему офису. Каждый. Даже я. Поэтому уезжай, пока тебя не подставили так, что ты сядешь в тюрьму, а мы даже не успеем понять, как это произошло.
Роман лежал в своей детской комнате, глядя на потолок с наклеенными когда-то светящимися звездами, и чувствовал, как в груди шевелится холодный ком. Предательство самого близкого — это страшно. Но еще страшнее не знать, кто именно враг. Вечером Роман решил пройтись до реки. Ему нужно было проветрить голову. — Ты недолго, — попросила мать, кутаясь в пуховый платок.
— Темнеет рано, и люди тут разные болтают. Городок-то у нас тихий, да бесы в омуте водятся. — Мам, ты забываешь, что мне почти сорок. Я тут каждую тропинку с закрытыми глазами найду, — усмехнулся он, целуя ее в макушку. Лариса Дмитриевна вздохнула, глядя вслед сыну. Высокий, статный, с хорошим лицом и стальными нотками в голосе. Весь в отца в молодости. Только вот сердце у него каменное для женского пола.
«Такому нужна не просто девушка, — думала она, перебирая фартук. — Ему нужна стихия. Та, что или утопит, или спасет. Другого не дано». Роман шел не спеша по старому парку, засыпанному багряными листьями. Вдруг из тени старой, покосившейся от времени беседки раздался голос — мягкий, с легкой хрипотцой: — Добрый вечер. Хотите, судьбу вашу разгляжу? Он резко обернулся.
Перед ним стояла девушка. Она вовсе не походила на уличную гадалку или романтизированный образ предсказательницы. Никаких цветастых юбок и монист. Обычные джинсы, простая ветровка, а глаза — огромные, будто в них помещалось все небо. Светло-русые волосы были небрежно собраны в низкий пучок, из которого выбивались прядки, подсвеченные закатным солнцем.
В руке она держала раскрытый томик стихов, заложенный пальцем. — Мне? — удивился Роман. — Вам, — она улыбнулась уголками губ. — Или вам страшно заглянуть за край? Вы, столичные гости, обычно очень боитесь всего, что нельзя пощупать деньгами.
Роман улыбнулся в ответ, заинтригованный ее дерзостью. — Ну, во-первых, я не столичный гость. Я местный. Просто уезжал надолго. А во-вторых, чего мне бояться? Разве что вы мне нагадаете несварение от маминых пирогов.
Она вдруг посерьезнела, и улыбка сползла с лица, оставив выражение глубокой отрешенности. Она прикрыла книгу, подошла ближе и без церемоний взяла его за руку, но смотреть стала не на ладонь, а куда-то сквозь него. — Вы пришли сюда с тяжелым сердцем, — произнесла она тихо, почти нараспев. — Вас предали. Но вы еще не знаете, что предательство это носит маску многолетней дружбы. Вам кажется, что вокруг враги, но вы смотрите не туда.
Роман почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он хотел вырвать руку, но девушка держала крепко. — Сегодня ночью вы совершите безумный поступок. Вы спасете того, кто слабее вас. И этот спасенный станет вашим талисманом. Он приведет вас к правде, — она отпустила его руку.
— Что за чушь? У меня уже есть друзья, — резче, чем хотелось, ответил Роман. — Проверенные, надежные. — Иногда человек гладит волка, принимая его за собаку, — она зябко повела плечами. — Идите. Возвращайтесь домой. И помните: на утренней зорьке проигрыш принесет вам куда больше удачи, чем победа.
Он хотел спросить ее имя, но закапал мелкий, противный дождь. Роман на секунду обернулся, поднимая воротник куртки, а когда повернулся обратно — девушки в беседке уже не было. Словно ее и не существовало вовсе, только мокрые листья шевелил ветер. «Галлюцинация, — подумал Роман. — Переутомление».
Он уже подходил к дому, когда со стороны старого заброшенного ангара услышал гнусавый смех и жалобный скулеж. Роман, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, свернул в проулок. Трое местных парней, грязных и пьяных, обступили небольшой картонный ящик. Один из них держал в руках обломок кирпича, примеряясь, чтобы швырнуть его внутрь коробки.
— Чего привязались? — голос Романа прозвучал так, словно ударили хлыстом. Парни, увидев перед собой высокого мужчину с боевой выправкой и тяжелым взглядом, сразу сникли и растворились в сумерках, бормоча проклятия. В коробке, мокрый и дрожащий от холода, сидел крошечный щенок. Он смотрел на Романа заплывшими глазками и трясся так, что картонка ходила ходуном.
Роман без раздумий снял куртку, завернул в нее скулящий комочек и пошел домой, забыв о дожде. Дома его ждал настоящий переполох. Лариса Дмитриевна, вместо того чтобы ругать сына за испорченную дорогую куртку, тут же захлопотала, как наседка. Щенка вымыли, отогрели грелкой, высушили старым полотенцем и напоили теплым молоком из блюдца. Серый колобок, оказавшийся на удивление ладным и пушистым созданием, довольно быстро освоился.
Он поел и, смешно переваливаясь, сам причапал к ногам Романа, уткнулся в его ботинок и тут же заснул, тихо посапывая. — Ну все, — констатировал Борис Ильич. — Теперь он твой. Я такого взгляда у собак еще не видел. Он на тебя смотрит, как на творца вселенной. Будешь ему и царь, и бог, и начальник. Самый верный друг.
— «Самый верный друг», — медленно повторил Роман, глядя на спящего щенка. Слова гадалки из беседки кольнули его. Он посмотрел на отца: — Бать, а почему ты так не хочешь менять наш старый УАЗ? Он ведь у тебя сыплется прямо на ходу. Я куплю тебе любую машину, хоть немецкую, хоть японскую. Борис Ильич вздохнул:
— Понимаешь, Рома, для тебя это просто механизм. А для меня — живая душа. Мы с ней, с «ласточкой» моей, и твою мать в роддом везли под вой метели, и тебя из армии встречали, и урожай таскали. Каждый винтик я с ней на ощупь знаю. Бросить ее сейчас, когда она стала старенькой, из-за того, что появилась модель «помоложе да побогаче»? Это же предательство, сынок. Так только люди с черствым сердцем поступают.
Роман промолчал, чувствуя, как стынет в жилах кровь. «Предательство». Это слово эхом отдавалось в черепной коробке. Утром на рыбалке, сидя на звенящем от комариного писка рассвете, Роман раз за разом незаметно снимал с крючка пойманную рыбу и отпускал ее обратно в темную воду Кривого озера. Его навороченный спиннинг сиротливо лежал на траве.
Он ловил на старую отцовскую бамбуковую удочку. Борис Ильич, заметив маневры сына, но не подав виду, вдруг заулыбался широко и беззубо, подсчитывая свой богатый улов. Он радовался не победе, а тому, что сын играет с ним. Спор был выигран отцом вчистую.
— Твоя взяла! — торжественно объявил Роман, пожимая отцу руку. — Встречаем Новый год по-твоему. С гусем. — А машина? — хитро прищурился отец. — А машину я тебе и так куплю, потому что я твой сын, а не потому что проспорил, — рассмеялся Роман. — Но старушку мы продавать не будем. Пусть стоит в гараже, ветерана не бросают.
Домой они возвращались счастливые. План в голове Романа созрел мгновенно. Он вспомнил гадалку. Ему нужна была именно она — человек со стороны, с холодной головой и невероятной интуицией. На следующий день он нашел ее в том же парке. На этот раз она сидела на лавочке и кормила голубей крошками хлеба.
— Не гадаете сегодня? — спросил Роман, присаживаясь рядом. — Я редко «гадаю», — она пальцами изобразила кавычки в воздухе. — Скорее, я иногда вижу суть вещей. Особенно если человек интересный. — Вы угадали все. Кроме одного, — сказал он, глядя на озеро. — Вы появились вовремя. Меня зовут Роман. И мне нужна ваша помощь. Я заплачу любые деньги.
Она усмехнулась и посмотрела на него с вызовом: — Деньги — это скучно, Роман. Мне не нужны ваши миллионы. Мне нужны незабываемые каникулы. Я заканчиваю факультет прикладной психологии в этом году, пишу диплом по невербальным признакам лжи. И ваше предложение, судя по всему, станет для меня идеальной полевой практикой.
Роман оторопел. Психолог. Будущий специалист по лжи. Ну точно, сама судьба. Он коротко обрисовал ей ситуацию: предатель в ближнем кругу, план накрыть его, разыграв грандиозную сделку-однодневку. Ее роль — изображать внезапно свалившуюся с небес невесту-иностранку, на которой он якобы решил жениться, чем вызвал бурю эмоций у старой гвардии.
Сделка должна была пройти в закрытом загородном клубе. — Невеста, значит? — она рассмеялась, запрокинув голову. Небо отражалось в ее зрачках. — И как же зовут мою будущую сценическую роль? — Вас зовут… Евгения, — сказал он. — А я вас буду ласково звать Женя. Просто и красиво. — Женя… — попробовала она на вкус. — Ну что ж, Роман, я согласна. Ждите Женю с вещами. Только давайте договоримся: если я скажу, что кто-то врет, вы мне верите беспрекословно. Даже если это икона вашей юности.
В особняке, арендованном для «смотрин невесты и подписания решающего контракта», яблоку было негде упасть. Партнеры нервничали. Константин, сухой, как жердь, и педантичный до зубного скрежета, проверял документы уже в пятый раз. Глеб, напротив, был расслаблен и даже весел. — Рома сошел с ума, — шептал Глеб Константину. — Притащил в логово каких-то барышень. Это на него не похоже. Видимо, любовь совсем мозги запудрила.
Константин лишь хмурился: — Мне не нравится эта девица. Она слишком внимательно смотрит. Как профессор на вскрытии. Сама же Женя чувствовала себя отвратительно в дорогом шелковом платье, которое ей выдали в качестве реквизита. Стоило оно, по ее прикидкам, как полноценный автомобиль. Она медленно обходила зал, иногда прикрывая глаза, словно прислушиваясь к чему-то, что было недоступно этим людям, вооруженным лишь калькуляторами и амбициями.
По залу сновали официантки, но выделялась среди них одна — управляющая всем персоналом, девушка с короткой стрижкой и жестким, красивым, но каким-то надломленным лицом. Правая рука Романа, его незаменимая помощница по особым поручениям — Марина. Перед самым началом совещания Женя, схватив Романа за локоть, прошептала ему на ухо, обжигая дыханием:
— Пожалуйста, не смотри на меня во время заседания. Если ты будешь на меня смотреть, я собьюсь и упущу главный сигнал. Ты на меня действуешь… как электромагнитная буря на компас.
Когда все расселись за массивным овальным столом, и речь зашла о финальной подписи, Константин встал и жестко произнес: — Роман, мы рады за тебя, но это бизнес. Ты решил проблему с утечкой? Иначе я не поставлю подпись. Мы не можем рисковать всей корпорацией из-за того, что ты привел сюда неизвестную особу.
В зале повисла тишина. Роман нахмурился, чувствуя, как внутри закипает гнев, но внезапно раздался звонкий, ледяной голос Жени: — Позвольте мне ответить, господа. Роману тяжело это слышать. Она медленно, как актриса на театральных подмостках, поднялась со своего места. Она смотрела прямо на правую руку Романа — на Марину, которая застыла у двери.
— Вы не хотите рисковать? Вы боитесь предательства? — спросила Женя, обводя взглядом Константина и Глеба. — Предатель здесь. Но это не тот, кого вы ждали. Это она. И ваш друг Глеб. Марина вздрогнула. Глеб медленно откинулся на спинку кресла, и лицо его из расслабленно-веселого вмиг стало старым и усталым. — Это бред сивой кобылы, — холодно отчеканил он. — Девушка, вы переиграли в шпионов.
— Бред? — Женя улыбнулась уголками губ. — Вы, Глеб, когда нервничаете, поправляете запонку на правой руке. С начала разговора вы сделали это семнадцать раз. Каждый раз, когда речь заходила о том, что утечка остановлена. Вы боитесь не провала сделки, а разоблачения. А вы, Марина… — она повернулась к девушке, которая побелела как полотно. — Вы ненавидите всех нас. Но Глеба вы ненавидите особенно сильно. Верно? Вы его любите, но он вас обманул. Вы шли на преступление ради него, думая, что он спасет вашего сына.
В зале воцарился хаос. Марина закричала, срываясь на визг. Она смотрела на Глеба с дикой, нечеловеческой болью: — Ты говорил, что устроишь нас! Ты говорил, что развалишь его бизнес и заберешь активы, а мы уедем! А ты просто использовал меня, чтобы украсть коды доступа! Я вытаскивала тебе документы! А ты даже не спас моего ребенка от этого кошмара!
Глеб застыл с каменным лицом. Константин, который сидел рядом с ним, отодвинулся вместе со стулом, будто рядом с ним оказалась змея. Дальше Женя заговорила ледяным тоном, и в этом голосе было больше стали, чем во всех отчетах правления:
— Марина, ваш сын здоров. Ему провели операцию еще три дня назад. За счет фонда корпорации. Роман просто не успел вам сказать, потому что вы перестали выходить на связь, шпионя на Глеба. Вас долго обманывали.
Марина упала на стул, разрыдавшись. Роман смотрел на Глеба. Друг детства. Человек, с которым они делили одну палатку в походах и последнюю рубашку в общаге. Перед ним сидел хищник, загнанный в угол. — Зачем? — только и спросил Роман. — Мы же делились всем. Глеб посмотрел на него исподлобья, и в его глазах не было раскаяния, была только въевшаяся, многолетняя зависть.
— Ты всегда был первым, Рома, — хрипло ответил он. — Тебя любили девушки, тебя уважали преподы, тебе все давалось легче. Я построил бы империю, о которой ты даже не мечтал. Мне не нужна была половина, мне нужно было все.
Прошло два года. Снег падал крупными хлопьями на крыльцо родительского дома. Огромный серый пес по кличке Туман, делая гигантские прыжки по сугробам, бросился к Роману, едва не сбив его с ног, и оглушительно гавкнул. Женя, которая стояла на крыльце, укутанная в теплый пуховый платок и уже с заметно округлившимся животом, укоризненно покачала головой: — Туман, тихо. Разбудишь своим лаем весь город. А мне еще сил набираться.
Пес, словно извиняясь, опустил огромную голову и лизнул Женю прямо в нос. Она рассмеялась заливисто и чисто, совсем как в их первую встречу в беседке. — Ладно уж, прощен. Но поехали скорее, а то мне кажется, наша дочь не хочет больше ждать, ей и в животе надоело.
Роман суетился вокруг машины, той самой, новой, надежной, которую все-таки купил отцу, но теперь они все вместе ездили в ней. Открыть дверь, убрать снег с подножки, поправить супруге капюшон… Они с Константином приняли верное решение тогда, два года назад. Бизнес Глеба они выкупили за бесценок, но самого его не стали упекать за решетку.
Роман просто поставил условие: бывший друг продает свою долю, отдает все авторские права и уезжает из страны. Марину оставили в штате, дали ей возможность спокойно растить сына, и теперь она была одним из самых преданных и дотошных аудиторов, словно пытаясь работой искупить прошлое.
Тень подозрения, висевшая тогда над ними, рассеялась, обнажив простую истину: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на месть, и слишком хороша, чтобы не успеть построить свой собственный, самый главный дом. Уже выезжая за ворота, под скрип снежного наста и приглушенное урчание мотора, Женя положила голову мужу на плечо.
— Знаешь, что я тогда увидела на самом деле? — спросила она тихо. — Что я самый лучший? — улыбнулся он, не отрывая взгляда от дороги. — Я увидела тебя, сидящего на берегу с отцом, — она улыбнулась. — Я еще ни разу не ошиблась. И в этот раз не ошиблась. Ее прервал очередной победный лай Тумана с заднего сиденья. Роман кивнул своим мыслям, глядя, как впереди, в белой пелене зимней сказки, зажигаются огни его родного города. Круг замкнулся.