— Ты вообще соображаешь, сколько это стоит?! — Зинаида Марковна швырнула меню на скатерть так, что бокалы жалобно звякнули. — Суп за восемьсот рублей! СУП! Я тебя рожала, чтобы ты мне суп за восемьсот рублей подсовывала?!
Ирина прикрыла глаза на секунду. Всего на секунду.
— Мама, это ресторан. Юбилей. Шестьдесят лет.
— Я знаю, сколько мне лет! — Зинаида Марковна выпрямилась на стуле. — Я не знаю, зачем ты притащила нас в это заведение, где за хлеб отдельно берут!
— Хлеб бесплатно, — тихо сказал официант, не поднимая глаз.
— Вот! — мать ткнула пальцем в воздух. — Хоть что-то человеческое!
За длинным столом сидело двенадцать человек. Дядя Гена с женой Тамарой — те сразу полезли в телефоны, фотографировать приборы. Двоюродная сестра Люська с мужем Борей, который уже третий раз переспрашивал официанта про бизнес-ланч. Племянница Катька восемнадцати лет, которая заявила с порога, что она веган, и теперь изучала меню с видом следователя. Тётя Рая, которую привезли на такси из Балашихи и которая с момента посадки не сняла пальто.
Ирина смотрела на всё это и думала: зачем. Зачем она полгода откладывала деньги. Зачем бронировала стол за месяц. Зачем выбирала именно это место — с белыми скатертями, живыми цветами и видом на набережную.
— Ир, — Люська наклонилась через стол и перешла на громкий шёпот, слышный половине зала. — А тут можно попросить, чтоб без этих финтифлюшек подавали? Ну вот эти веточки сверху — это есть вообще?
— Это декор, Люся.
— Ну так пусть убирают. Чего место занимать.
Боря поднял руку:
— Девушка! А вот это блюдо — оно сытное? А то написано красиво, а принесут три листика.
Официантка — молоденькая, с профессиональной улыбкой — объяснила про граммовку. Боря покивал и всё равно заказал два горячих сразу, на всякий случай.
Дядя Гена наконец оторвался от телефона:
— Ирка, слушай, тут парковка платная оказалась. Ты нам компенсируешь?
— Гена! — одёрнула его Тамара.
— А что Гена? Я спрашиваю. Человеческий вопрос.
Ирина почувствовала, как под лопаткой начинает гореть что-то знакомое. Привычное. Это ощущение она знала с детства — когда вся семья собиралась и начиналось вот это вот всё. Этот бесконечный торг, упрёки, кто сколько потратил, кому досталось меньше, кто поближе сел к именнице.
— Компенсирую, — сказала она ровно.
— Вот и хорошо, — дядя Гена откинулся на спинку стула с видом человека, который только что выиграл переговоры.
Зинаида Марковна тем временем подозвала официанта снова.
— Молодой человек, а скажите — вот это вот, — она ткнула в меню, — форель. Она свежая?
— Да, конечно.
— А откуда?
— Из Карелии.
— Карелия, — мать повторила с интонацией, будто речь шла о Марсе. — И почём она там, в Карелии?
— Мама, — Ирина взяла её за руку. — Пожалуйста.
Зинаида Марковна посмотрела на дочь. Что-то в её взгляде дрогнуло — совсем чуть-чуть, на долю секунды. Потом она поправила брошь на кофте и вернулась к меню.
— Ладно. Закажу уху. Хоть что-то понятное.
Пока официанты расставляли закуски, Катька вдруг встала и пошла к окну — смотреть на набережную. Ирина проводила её взглядом. Хоть кто-то не спорил про цены.
Тётя Рая наконец сняла пальто. Под ним обнаружился праздничный пиджак с золотыми пуговицами и брошь-камея — точь-в-точь как у Зинаиды Марковны. Обе заметили это одновременно. Переглянулись. Промолчали. Но что-то в воздухе между ними натянулось, как струна.
— Рая, ты когда брошь купила? — спросила мать с деланым безразличием, намазывая хлеб.
— На рынке взяла. Давно уже.
— На каком рынке?
— На Преображенском.
— Странно, — Зинаида Марковна поднесла хлеб ко рту. — Я там же брала. В прошлом месяце.
Тётя Рая пожала плечом. Разговор закрылся, но осадок остался — это Ирина чувствовала физически.
Люська тем временем пересела поближе и зашептала:
— Слушай, Ир, а ты маме подарок уже отдала? Или после застолья?
— После.
— А что подарила?
— Люся.
— Я просто спрашиваю! Мы с Борей тоже подарок приготовили. Скромненько, но от души. — Она сделала паузу. — Сертификат в СПА на две тысячи. Там акция была.
— Хорошо.
— А ты?
Ирина посмотрела на сестру. Та смотрела в ответ с видом совершенно невинным — только глаза чуть прищурены.
— Я организовала вот это, — Ирина кивнула на стол, на зал, на белые скатерти.
— Ну это само собой, — Люська махнула рукой. — Это не считается же.
Официант поставил перед Борей сразу два горячих. Боря потёр руки и немедленно полез за телефоном — фотографировать. Дядя Гена потянулся за хлебом через весь стол, едва не опрокинув свечу.
— Гена, осторожно! — ахнула Тамара.
— Да всё нормально, чего ты.
Ирина налила себе воды. Выпила медленно. За окном скользила по набережной пара — молодая, смеялись над чем-то своим. Ирина смотрела на них дольше, чем следовало. Когда принесли горячее, дядя Гена обнаружил, что ему положили не то.
— Я заказывал свинину! — он отодвинул тарелку. — А это что?
— Говядина медленного приготовления, — официант не моргнул. — Вы меняли заказ дважды, в итоге выбрали это.
— Ничего я не выбирал! Тамара, я выбирал?
— Ты говорил — что подешевле.
— Вот и принесли подешевле, — вставила Люська.
— Я не просил подешевле, я просил нормальное!
Ирина отложила вилку.
— Гена, давай я попрошу заменить.
— Не надо заменять! — он вдруг обиделся. — Я просто говорю. Имею право сказать?
Тётя Рая к этому моменту уже попробовала свой салат и качала головой — медленно, с видом человека, который давно всё знал.
— Листья, — сказала она Ирине. — Дорогая, ты заплатила за листья.
— Это руккола, тётя Рая.
— Мне всё равно, как это называется. Горькое и жёсткое.
— Вы хотите заменить?
— Нет зачем. Я съем. Не барыня.
Но ела она с таким выражением, будто совершала подвиг.
Катька вернулась от окна, села, уставилась в тарелку с овощным карпаччо.
— Нормально? — спросила Ирина.
— Угу.
— Тебе нравится?
— Ну... — Катька пожала плечом. — Я думала, будет больше.
— Катерина, — одёрнула её мать, Люська. — Помолчи.
— А что, неправда?
— Неправда. Там нормальная порция.
— Мам, там четыре кусочка.
— Ты веган, тебе много и не надо, — отрезала Люська, и сама потянулась за хлебом.
Зинаида Марковна ела уху молча. Это было почти подозрительно — мать молчала уже минут семь. Ирина покосилась на неё. Та смотрела в тарелку, медленно водила ложкой.
— Мам, как уха?
— Хорошая, — коротко.
— Правда?
— Сказала — хорошая.
Ирина выдохнула. Значит, не всё потеряно.
Но тут Боря, расправившись с обоими горячими, громко отодвинул тарелки и объявил на весь стол:
— Слушайте, а десерт тут за отдельные деньги?
— За отдельные, — сказала Ирина.
— Ну и сколько?
— Боря...
— Я просто чтоб понимать бюджет! — он поднял руки. — Мы ж скидываемся все, да?
Тишина накрыла стол как скатерть — резко и плотно.
Ирина посмотрела на Борю. Потом на Люську. Та вдруг занялась своей салфеткой — очень тщательно, по углам.
— Скидываемся? — Ирина переспросила тихо.
— Ну... — Боря почувствовал что-то неладное, но не остановился. — Ты ж не одна всё оплачиваешь? Мы ж семья.
Дядя Гена закашлялся. Тамара поставила бокал.
Тётя Рая перестала есть свою горькую рукколу и с интересом посмотрела на Ирину.
— Нет, — сказала Ирина. — Не скидываемся.
— Как это не скидываемся? — Боря хлопнул ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы ложки звякнули. — Ир, ты вообще считала, сколько тут на человека выходит? Тут же тысяч по пять с носа, не меньше!
— Боря, заткнись, — сказала Люська неожиданно резко.
— Чего это я заткнись?! Я правильно говорю!
— Ты говоришь на юбилее у тёти, которая тебя сюда позвала. Так что — заткнись.
Боря обиженно засопел и потянулся к хлебу.
Зинаида Марковна отложила ложку. Медленно, аккуратно, положила её на край тарелки и посмотрела на Ирину. Взгляд был странный — не злой, не обиженный. Какой-то другой.
— Ира, — сказала она. — Сколько это всё стоит?
— Мама, не надо.
— Сколько?
Ирина помолчала секунду.
— Много.
— Много — это сколько?
— Мама.
— Ирина Сергеевна, — мать произнесла полное имя — так она делала только в двух случаях: когда очень злилась и когда очень серьёзно. — Я спрашиваю.
— Восемьдесят тысяч с едой и напитками. Плюс торт отдельно.
За столом стало совсем тихо. Даже Катька подняла голову от телефона.
— Восемьдесят, — повторила мать. Не как вопрос. Просто повторила.
— Да, — сказала Ирина и посмотрела ей в глаза. — Ты один раз в жизни отмечаешь шестьдесят лет. Один раз.
Дядя Гена открыл рот — и закрыл. Умно сделал.
Тётя Рая поставила вилку, сложила руки на столе и сказала негромко, но внятно:
— Боря, ты сейчас опозорился. На случай если не понял.
Боря покраснел. Люська смотрела в скатерть.
А потом заговорила Зинаида Марковна — и голос у неё был совсем не тот, что в начале вечера. Не резкий, не громкий. Тихий.
— Я в твои годы... — она начала и осеклась. Помолчала. — Нет. Не буду про свои годы.
Она взяла бокал с соком — не вином, сок, она уже лет десять не пила — и посмотрела на него.
— Я всю жизнь считала каждую копейку. Всю жизнь. И тебя так учила. Помнишь, как ты просила новые сапоги в девятом классе, а я сказала — обойдёшься, старые ещё нормальные? — она не ждала ответа. — Я тогда думала, что поступаю правильно. Экономно. По-умному.
Ирина не шевелилась.
— А потом ты выросла, — мать поставила бокал. — И вот ты сидишь тут. Восемьдесят тысяч. Ради меня.
— Ради тебя.
— Дура ты, — сказала Зинаида Марковна. Но в голосе не было ни грамма злости. — Хорошая дура.
Люська вдруг шмыгнула носом. Все посмотрели на неё.
— Чего это ты? — удивился Боря.
— Ничего. Отстань.
Катька тихонько подвинула своё карпаччо — четыре кусочка — ближе к центру стола и сказала:
— Бабушка Зина, хотите? Тут всё-таки вкусно. Просто мало.
Зинаида Марковна посмотрела на внучатую племянницу. На тарелку. Потом неожиданно улыбнулась — по-настоящему, не для публики.
— Давай. Раз уж заплачено.
И тут дядя Гена, который всё это время сидел с видом человека, проигравшего крупную сумму в карты, вдруг полез во внутренний карман пиджака. Достал конверт. Положил перед Ириной — без слов, без объяснений.
— Гена... — начала Тамара.
— Молчи, — сказал он. Первый раз за вечер — мирно.
Ирина посмотрела на конверт. Не взяла.
— Убери, дядь Ген.
— Возьми.
— Не возьму.
— Ирка, я тридцать лет жлоблюсь, — он произнёс это совершенно спокойно, как медицинский факт. — Тамара скажет. Тамара, я жлоблюсь?
— Жлобишься, — подтвердила Тамара без паузы.
— Вот. Так что возьми. Пусть хоть раз по-людски выйдет.
За окном набережная блестела в огнях. Официантка несла торт — со свечами, их было ровно шестьдесят, и они все горели.
— Несут, — шёпотом сказала Катька.
И все двенадцать человек одновременно повернулись к двери.
Торт поставили перед Зинаидой Марковной. Шестьдесят огней дрожали в воздухе — тонко, почти неслышно. Официантка отступила в сторону. Зал притих.
Мать смотрела на свечи долго. Дольше, чем обычно смотрят перед тем, как дуть.
— Загадывай, тётя Зина! — Катька не выдержала первой.
— Загадываю, — сказала Зинаида Марковна. — Молча.
И задула. Не все сразу — три свечи остались гореть. Дядя Гена немедленно потянулся помочь. Тамара перехватила его руку.
— Сама.
Мать задула остальные. Захлопали — негромко, но дружно. Боря хлопал громче всех, видимо, заглаживал.
Когда торт разрезали и разложили по тарелкам, Зинаида Марковна взяла свой кусок, попробовала и повернулась к Ирине:
— Медовик?
— Медовик.
— Ты помнишь.
— Ты каждый год в октябре говоришь, что лучше медовика ничего нет.
Мать помолчала. Потом сказала — тихо, только для Ирины:
— Я сегодня орала на тебя за суп за восемьсот рублей.
— Было дело.
— Он был хороший суп?
— Я не брала суп.
— Я знаю. — Зинаида Марковна поправила брошь. — Ты никогда себе не берёшь. Всегда всем, а себе — потом.
Ирина не ответила. Взяла вилку.
Люська наклонилась через стол:
— Ир, в следующем году — ко мне домой. Я оливье сделаю. Нормально посидим.
— Договорились, — сказала Ирина.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Только оливье побольше.
Люська засмеялась. Настоящим смехом, не светским.
Боря ел второй кусок торта и молчал. Для него это было почти духовным подвигом.
Дядя Гена тихонько подвинул конверт обратно к Ирине. Она так же тихонько убрала его ему в карман пиджака. Он засопел, но спорить не стал.
Тётя Рая допила чай, застегнула пальто — несмотря на то что в зале было тепло — и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Хорошо посидели.
За окном набережная всё так же блестела. Та молодая пара давно ушла. На её месте стояла другая — пожилая, под руку, смотрели на воду.
Ирина смотрела на мать. Та доедала медовик с видом человека, который никуда не торопится.
Впервые за весь вечер — никуда.