И вот пришла пора Свете уехать. В городе у нее были работа, дом и вся ее жизнь, и она не собиралась бросать все это даже ради Петра. По крайней мере не через три недели знакомства.
Пока Света в своей комнате паковалась к отъезду, Инна сидела на постели, помогая ей складывать вещи.
– Ты хоть разговорила с Робертом? – спросила Света у дочери. – Ты ни разу не упомянула о нем с тех пор, как приехала. Я не поднимала эту тему раньше, потому что не хочу любопытствовать. И все же, ты говорила с ним? Все точно кончено?
– Господи, Роберт… – Инна замолчала, глядя в окно. – Кажется, та жизнь осталась в миллионах километров отсюда. Нет, я с ним не говорила. С тех пор, как я приехала, он мне все время названивал, оставлял сообщения, молил о прощении и клялся, что его сердце принадлежит мне, и все такое. Как-то трудно в это поверить после того, как у тебя на глазах твой жених жарит другую женщину! – на Инну накатила злость. – Я знаю, что придется с ним связаться. Мы помолвлены, в конце-то концов. Мы были помолвлены… И есть вопросы, которые надо решить, вещи, которые надо отдать, и планы, которые надо отменить. Но одна мысль об этом вгоняет меня в депрессию и ярость. Какая-то часть меня вообще не хочет никогда иметь с ним дело. О чем с ним говорить? Все кончено.
Но кое чего Инна не произнесла вслух: когда она смотрела на озаренные любовью лица матери и Петра, то понимала, что ничего подобного к Роберту не чувствовала, и еще она знала, что если и выйдет замуж, то лишь за того, кто заставит ее стать такой же глупой, нелепой и окрыленной, какой ее мать была в последний месяц.
На следующий день стояла солнечная и ветреная погода. Петр погрузил чемоданы Светы в багажник машины, и они с Инной отвезли ее на станцию, все втроем дождались поезда до города, чтобы оттуда Света могла улететь домой.
Инна обняла мать.
– Я буду очень по тебе скучать, мам. Люблю тебя. Я так рада, что ты вернешься на Рождество. Это не так уж долго, правда, Петр? – Инна оглянулась на маминого кавалера.
Глаза Петра слишком ярко блестели, словно он плакал, но он сказал просто:
– Вовсе нет. Мы и опомниться не успеем. И Рождество у нас будет потрясающим. Когда ты приедешь, мы устроим настоящую праздничную кутерьму.
Инна пошла к станционным кассам, она хотела оставить Петра и Светлану наедине или хотя бы сделать вид, – она не могла удержаться и подглядывала за ними в окошко, пока влюбленные стояли, сцепившись в страстных объятиях. Для ее матери это был не простой жест – Инна видела, как мама порой месяцами встречалась с мужчинами и не проявляла таких эмоций.
Петр махал рукой, пока поезд не скрылся из виду. А потом, грустные, они с Инной поехали обратно в деревню.
– Может пивка, дорогая? – предложил Петр, когда они обогнули поля и проехали мимо длинного белого здания с соломенной крышей и покачивающейся на ветру вывеской «Лошадь и телега».
– Обязательно, – согласилась Инна, не готовая вернуться в дом, где ее ждет лишь одиночество.
Они сели на деревянные скамьи со стаканами в руках, и Инна огляделась. Она уже начала узнавать многие лица. Вот Александр из магазина. А вот семейная пара Иваниных из дома, полного детей, что стоял дальше по дороге, – они вышли, чтобы спокойно пообедать вдвоем.
– Знаешь, я люблю ее. – Голос Петра вернул внимание Инны к происходящему за столом. Удивленная, она подняла брови и улыбнулась. – Люблю. Уверен, тебе это покажется нелепым, а меня ты сочтешь старомодным. Ведь я знаю ее всего несколько недель. Но я ее люблю.
– Верю, – вымолвила Инна после паузы, и на ее лице появилось выражение нежной привязанности. – И я думаю, что ваши чувства вполне взвешенные и взрослые, – добавила она.
– Думаешь? – оживился он, желая вновь услышать эти слова.
– Думаю. Я еще никогда не видела свою мать такой покоренной. Она ведь очень практичная женщина. Покоренной – такого слова я уж точно не употребляла в отношении ее. Но рядом с тобой она вся светится, и я счастлива видеть ее такой.
Петр ничего не ответил, просто сидел с широченной улыбкой, из-за которой выглядел как пятилетний мальчишка. «Я наконец поняла, – подумала Инна, – что именно мама в нем нашла». И они с Петром чокнулись бокалами и осушили их до дна.
Ночью, когда Инна вернулась в дом, начался дождь. Она закрыла за собой дверь: полная тишина, и лишь капли барабанят по стеклу. Она осталась в доме одна впервые с тех пор, как приехала.
Одна… Неожиданно эта мысль ударила ее в живот и заставила согнуться пополам, Инна облокотилась спиной к закрытой двери и закрыла глаза. Слезы потекли по щекам, и она ощутила поднимающуюся внутри панику, от которой в животе все сжималось, а в груди нарастала боль. Что она делает со своей жизнью? Инна была удивлена: чувства настолько застали ее врасплох, что она вот-вот должна была утонуть в печали. Словно волна, явившаяся из неоткуда, печаль захлестнула ее и грозилась смыть за борт, и Инна не за что было ухватиться, чтобы не упасть в беснующуюся пучину.
Она все плакала и плакала, оплакивая все вместе – Роберта, бабушку, жизнь, от которой сбежала, – и волна медленно отступила, оставив Инну лежать, словно выброшенный на берег выживший в кораблекрушении.