В Санкт-Петербурге, в обычном спальном районе, между типовыми многоэтажками растёт ель. Крона раскинулась широко, ветки опустились почти до земли. Дети носятся вокруг ствола на самокатах, старушки сидят на скамейке в тени. Никто не задумывается, откуда здесь это дерево.
Люди проходят мимо. Не знают.
Одна фотография под слоем земли
В середине шестидесятых на этом месте ломали старые деревянные бараки. Экскаватор сгребал трухлявые доски и битый шифер. Ковш наткнулся на что-то твёрдое. Рабочие остановили машину, подошли посмотреть.
Под слоем мусора оказался аккуратный холмик, обложенный камнями. Сверху — кусок фанеры. На фанере — нарисован пёс. С умными глазами, лохматая морда с подпалинами. И под портретом надпись, выведенная дрожащей рукой:
«Дорогому другу Трезору (1939 – 1945 гг.) от спасённых им хозяев».
Строители спросили старика с соседней улицы — он помнил этот барак.
Четыре семьи и один кормилец
До войны в доме жили четыре семьи. Когда пришла беда, мужчины ушли на фронт. Остались женщины, старики, ребятишки — шестнадцать человек. Всех их сжало блокадное кольцо.
Зимой сорок первого хлеба давали по двести пятьдесят граммов на рабочую карточку и вдвое меньше — на детскую. Женщины из этого дома уходили на рассвете. Одни — на завод, штамповать детали для снарядов. Другие — рыть траншеи за городом, под обстрелами.
Дети оставались со стариками. Сами топили буржуйку щепками от разобранных табуреток. Есть хотелось всегда. С утра, днём, вечером, ночью — постоянно. Даже во сне снилась еда.
Во дворе жил пёс Трезор — всеобщий любимец. До войны его баловали: кто кость бросит, кто остатки обеда вынесет.
С приходом блокады в собачьей миске осталась только вода.
В начале декабря Трезор пропал на пару дней. Люди думали: не выдержал голода, сгинул где‑то в сугробе. А вечером пёс вернулся — худой, измождённый, с вывалившимся языком. В зубах он нёс зайца.
Раньше Трезор только кошек гонял да лениво грелся на солнце. Но теперь в нём словно проснулся древний охотничий инстинкт.
Он уходил за город — в поля за Пулковскими высотами. Земля там была изрыта воронками: каждая рытвина могла скрывать мину. Но зайцы всё ещё водились — напуганные обстрелами, продрогшие, но живые. И Трезор ловил их. Приносил домой. Спасал тех, кто когда‑то делился с ним едой.
Охота между жизнью и смертью
Из зайчатины варили жидкий суп — хватало на четыре семьи. Каждому доставался один половник. Косточки, хрящи и внутренности отдавали Трезору: ему нужны были силы для следующего похода.
Шкурки не выбрасывали — дубили солью и сосновой корой. Женщины шили из них тёплые рукавицы и шапки для детей.
К Новому 1942 году одного зайца отнесли на рынок. Обменяли на плитку шоколада и банку тушёнки. Дети, увидев сладости, заплакали.
Так прошли долгие месяцы блокады. Шестнадцать человек и одна собака. Трезор не подвёл ни разу. Он словно чувствовал опасность: где можно пройти до обстрела, где не наступить на мину.
Когда верность сильнее осколка
Война кончилась. В мае сорок пятого Ленинград салютовал Победе.
А в июне случилось непоправимое. Старая мина, оставшаяся в земле, рванула в поле. Осколок достал Трезора.
Пёс не упал сразу. Он дополз домой, волоча задние лапы. Увидел знакомый двор. И только тогда разрешил себе упасть. Лёг у порога, где его всегда ждали. Больше не встал.
Жители барака похоронили друга во дворе. Сложили холмик из камня, поставили фотографию.
В середине шестидесятых, когда бараки пошли под снос, строители наткнулись на захоронение. Выслушали старика, который помнил Трезора. Переговорили с архитекторами. Могилу трогать не стали. План застройки скорректировали.
На том месте не стали возводить никаких построек. А посадили ель. В память о псе, который спас шестнадцать человек.
С Днём Победы
Каждый год в мае мы говорим спасибо тем, кто закрыл страну своей грудью. Ветеранов остаётся всё меньше. Но были и другие герои. Мохнатые, с мокрым носом, без медалей на груди.
С праздником. С Днём Победы!
Друзья, приглашаю вас на канал в MAX - там рассказы не только о животных