– Ба, ну ты супер! — Стёпка вытер грязные руки о шорты и оглядел кострище, которое мы только что соорудили.
Я потёрла переносицу. Вроде бы, приятно. С другой — теперь точно жди звонка от Кати.
Мне сорок семь. Я бабушка. Вообще-то я думала, что бабушки — это платочки на голове и пирожки с капустой. Но жизнь внесла коррективы. Мои внуки зовут меня «супер-ба», и это не потому, что я супер. А потому, что я разрешаю им то, за что Катя меня потом тихо ненавидит.
Летом Стёпка и Алиса живут у нас на даче. Пока родители работают и отдыхают от родительства, я отдыхаю от того, что «надо правильно». У меня фартук с карманами, и в одном из них всегда лежит коробок. Не для плиты — для дела.
Стёпке восемь. Он задаёт вопросы с той скоростью, с какой я забываю ответы. «Ба, а как добыть огонь без спичек?» — спросил он во вторник. Алиса, ей шесть, добавила: «И без этого... ну, чем чиркают».
Знаете это чувство, когда внутри тебя просыпается пионерское детство?
Я принесла из сарая старый коробок без тёрки. Показала, как бить кремнем. Через час мы жгли костёр. Не потому что нужно было. А потому что дым от сосновых веток пахнет свободой.
На следующий день приехала Катя.
Она вошла, отряхивая светлую блузку, и замерла у веранды. Стёпка в одних шортах, грязный по локоть, сидел на корточках и сосредоточенно крутил отвёрткой цепь на велике. Алиса подавала ему гайки.
— Мам, — сказала Катя тихо. — У нас так не принято.
Я трогала переносицу и молчала.
— Им куплены конструкторы, роботы, планшет... А вы им гайки даёте.
Я посмотрела на неё. Потом на внуков. Стёпка поднял голову и сказал:
— Ба, цепь слетела. Я почти починил. Осталось вот тут поджать.
Катя выдохнула так, будто у неё спросили пароль от банковской карты.
Через два дня всё повторилось. Алиса упала с велика. Коленка — в кровь. Я смазала зелёнкой, заклеила пластырем. Она хлюпнула носом и спросила:
— А шрам останется?
— Останется, — сказала я честно. — Зато будешь помнить, как научилась держать равновесие.
Вечером Катя писала мне в чат. Долго. Про безопасность, про риск заражения, про то, что «в аптечке должен быть перекись-гель, а не зелёнка семидесятых годов».
Я прочитала. Закрыла чат. Пошла проверять, как там наша табуретка.
Табуретку мы собирали три дня. Из старых досок, которые лежали у забора ещё с тех времён, когда Катя сама ходила в коротких штанишках и разбивала коленки. Я показала, как забивать гвозди. Как шкурить края. Как не бояться, что выйдет криво.
—Криво, ничего страшного, — объяснила я. — Главное, что сами.
Стёпка возился с молотком, Алиса держала доску. К вечеру третьего дня табуретка стояла. Немного шаталась, немного скрипела. Но стояла.
И вот тут наступил тот самый вечер.
Я сидела на крыльце, пила чай с чабрецом и думала: «Пронесло. Катя успокоилась. Дети спят. Даже сердечко в чате прислала. Спасибо, мам, что дали выходной».
Я тогда ещё не знала, что это была тишина перед показом.
В субботу приехали родители. Катя и Дима привезли фрукты, пирожные и тот самый «спокойный семейный обед». Дети вели себя идеально. Даже подозрительно. Стёпка не бегал, Алиса не капризничала. Переглядывались.
А потом Стёпка сказал:
— Мам, пап, мы вам сюрприз приготовили!
И вышел во двор.
Я потёрла переносицу. Катя взялась за виски.
Первым был костёр.
Стёпка деловито сложил ветки шалашиком. Достал из кармана мой старый коробок. Без тёрки. И сказал:
— Смотрите! Огонь без розжига.
Чиркнул камнем. Искра. Ещё одна. Пламя занялось. Алиса стояла рядом и гордо держала палку с насаженной сосиской.
Катя побледнела.
Дальше — больше.
— А это велик, — Стёпка подкатил его к веранде. — Я цепь сам смазал. И подтянул. Бабушка показала как.
Дима посмотрел на меня. Я улыбнулась и кивнула.
—А это, – Алиса вытащила табуретку, – мы сами. Из досок. Сами забивали, сами шкурили. Она немножко шатается, но мы потом доделаем.
И вот здесь наступила точка кипения.
Катя стояла, держась за перила веранды. В одной руке — нетронутое пирожное. В другой — салфетка, которую она сжимала так, что побелели пальцы. Она смотрела на грязные руки сына, на зелёнку на коленке дочери, на языки пламени в кострище, которое я, кстати, обложила камнями — вообще-то я знаю правила безопасности.
— Мама, — тихо сказала она. — Вы чему их учите.
И тут Стёпка встал.
Не просто встал, а встал между мной и Катей. Отряхнул ладони о шорты, поднял подбородок и сказал так, что я до сих пор помню:
— Мам, не волнуйся. Нас бабушка научила. Она супер. Мы теперь всё сами умеем. И тебя можем научить, если хочешь.
Повисла тишина.
Алиса теребила край футболки. Дима пытался спрятать улыбку. Катя молчала минуты три. А потом взяла из её рук пирожное и села на нашу кривую табуретку.
— Ладно, — сказала она. — Показывайте.
И Стёпка показал.
Он учил маму разводить костёр. Алиса объясняла, как забивать гвозди «не по пальцам». Я стояла в стороне, пила чай и думала.
Катя потом подошла. Тихо так, по-женски.
— Ну вы даёте, мам. Спички свои уберите, пожалуйста. Хоть на стол, хоть в сейф.
Я убрала. Но один коробок оставила. В банке из-под гречки.
С тех пор прошло два месяца. Внуки зовут меня «супер-ба» и каждые выходные просят новый урок. Запах дыма теперь пропитал всё крыльцо, а на веранде стоит три табуретки — одна кривее другой.
Невестка привыкла. Даже смирилась. Иногда я замечаю, как она сама, забывшись, ищет в моём фартуке спички.
А я поняла главное.
Звание «супер-ба» — это не только гордость. Это ещё и надобность прятать спички в гречку. И никогда не забывать, что коленки заживают. А самостоятельность остаётся на всю жизнь.