Татьяна Викторовна Носова, пятидесяти двух лет от роду, женщина с осанкой королевы и взглядом налогового инспектора, стояла у зеркала в комнате для гостей ресторана «Версаль» и поправляла серёжку. Серёжка была золотая, платье — бордовое, настроение — решительное.
Сегодня женился её сын Дима. Двадцать шесть лет, хороший мальчик, выбрал хорошую девочку — Олю из Рязани, тихую, улыбчивую, с ямочками на щеках. Татьяна Викторовна невестку одобряла. Условно.
Но была одна деталь, которая портила идеальную картину торжества примерно так же, как таракан портит торт «Наполеон».
На свадьбе присутствовал Геннадий.
Бывший муж.
Отец Димы.
Предатель, обманщик и — что особенно обидно — человек, который с годами стал выглядеть только лучше. Поседел красиво, похудел, купил себе итальянский пиджак и ходит теперь, понимаешь, как Марчелло Мастроянни.
Они развелись двенадцать лет назад. Всё давно отболело, отгорело и покрылось здоровой коркой равнодушия. Татьяна Викторовна даже была рада — второй муж Сергей оказался куда спокойнее, не играл в карты и не пропадал на рыбалке неделями. Правда, он был бухгалтером и за ужином обсуждал НДС, но это уже издержки профессии.
Геннадий тоже женился повторно. На Лариске — той самой, моложе на восемь лет, с химической завивкой и привычкой говорить «ой, всё» в ответ на любой жизненный вопрос. Лариска сегодня тоже присутствовала. Сидела за столиком напротив и ела салат с видом человека, который заслужил этот салат долгими страданиями.
Татьяна Викторовна и Геннадий за весь вечер обменялись двумя кивками — холодными, дипломатическими. Этого вполне хватало. Дима просил «не устраивать», она обещала. Слово держала.
И всё шло прекрасно.
Пока Геннадий не направился к ней.
Татьяна Викторовна увидела его приближение краем глаза — она вообще обладала периферийным зрением летучей мыши, когда дело касалось опасности. Геннадий шёл через зал с бокалом игристого и улыбкой. Улыбка была широкая, открытая, почти добросердечная. Именно такая улыбка всегда предшествовала какой-нибудь глупости.
Татьяна Викторовна поставила бокал, расправила плечи и развернулась навстречу.
— Тань, — сказал Геннадий, подходя. — Можно?
— Геннадий, — сказала она тоном, которым метрдотели сообщают, что столик занят.
— Слушай, ты сегодня... — он замялся, поискал слово. — Хорошо выглядишь.
Вот тут-то и началось.
Потому что в этот момент к ним, срезая угол между фуршетным столом и колонной, подошёл тамада. Звали его Эдуард, был он энергичный, с микрофоном и абсолютно лишённый инстинкта самосохранения. За весь вечер он уже успел разбудить тёщу жениха, перепутать имя свидетеля и объявить конкурс «кто громче крикнет горько» прямо во время речи дедушки.
— О! — воскликнул Эдуард, поднимая микрофон. — А вот и родители жениха вместе! Друзья, смотрите! Мама и папа Димы! Давайте попросим их сказать пару слов друг другу — ведь сегодня такой день, когда даже старые обиды уходят, правда?
Микрофон оказался у лица Геннадия раньше, чем кто-либо успел среагировать.
Зал притих.
Лариска перестала жевать салат.
Сергей — второй муж Татьяны — поднял голову от тарелки с бараниной.
Дима со своего места посмотрел на родителей взглядом человека, который знает, что Эйфелева башня сейчас упадёт, но ничего не может сделать.
Геннадий — надо отдать ему должное — не растерялся. Он взял микрофон, откашлялся и произнёс:
— Таня. Я хочу сказать... За эти двенадцать лет я понял кое-что важное. — Пауза. Зал затаил дыхание. — Ты была абсолютно права насчёт кухонного гарнитура.
Зал ахнул.
Не потому что это было оскорбление. А потому что никто не ожидал этого.
Тётя Зина с третьего стола переспросила соседку: «Он что, про мебель?»
Да. Про мебель.
История с кухонным гарнитуром была легендарной в узких семейных кругах. За год до развода Татьяна хотела поменять кухню — старую, советскую, с отваливающимися дверцами и ящиком, который открывался только после особого ритуала с коленом. Она нашла гарнитур. Белый, с патиной, с хорошей фурнитурой. Геннадий сказал: «Зачем, и так нормально». Татьяна сказала: «Ненормально». Геннадий сказал: «Ты преувеличиваешь». Это был, пожалуй, главный стратегический просчёт его жизни — потому что Татьяна Викторовна не преувеличивала никогда.
Гарнитур так и не купили.
После развода (он остался жить в своей квартире) Геннадий обнаружил, что ящик невозможно открыть вообще. Без Татьяниного ритуала с коленом вся система рухнула. Потом он женился на Лариске, которая кухню поменяла в первый же месяц совместной жизни, не спросив никого ни о чём. Геннадий тогда облегчённо выдохнул и подумал, что всё-таки понял что-то про женщин. Но это, конечно, была иллюзия.
И вот теперь он стоял с микрофоном и каялся за кухонный гарнитур перед ста двадцатью гостями.
Татьяна Викторовна смотрела на него три секунды.
Потом взяла микрофон.
Зал снова замер.
— Геннадий, — сказала она спокойно, — это было пятнадцать лет назад. — Пауза. — Но приятно слышать.
Смех начался с дальних столов и покатился волной. Лариска наконец-то отложила вилку. Дима закрыл лицо руками, но между пальцами просматривалась улыбка. Оля — невестка — захлопала в ладоши с искренним восторгом человека, который понял, в какую семью попал, и нашёл это восхитительным.
Эдуард-тамада сиял как самовар.
— Вот это я понимаю! — провозгласил он. — Мудрость! Благородство! Уважение!
— Эдуард, — сказала Татьяна Викторовна тихо, возвращая микрофон, — идите работать.
Эдуард пошёл работать.
Геннадий остался стоять рядом. Улыбался уже немного растерянно — так улыбаются люди, которые подготовили хорошую речь, произнесли её, и теперь не знают, что делать.
— Ну вот, — сказал он. — Помирились, что ли?
— Мы и не ссорились, — ответила Татьяна Викторовна. — Мы развелись. Это разные вещи.
— Это... философски.
— Это практично.
Геннадий хмыкнул. Сделал глоток игристого.
— Лариска сегодня всё утро переживала, как ты к ней отнесёшься.
— Я отнесусь к ней нормально, — сказала Татьяна Викторовна. — Она тут при чём?
Геннадий посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение.
— Знаешь, ты не изменилась.
— Я очень изменилась, — возразила она. — Просто ты не в курсе, потому что это тебя не касается.
— Логично, — согласился он.
Они помолчали. Не неловко — скорее как два человека, которые когда-то знали друг друга наизусть, а теперь стали просто знакомыми с общей историей. Это был нейтральный, почти уютный вид тишины.
— Дима хорошую девочку выбрал, — сказал Геннадий.
— Да, — согласилась Татьяна Викторовна. — Оля молодец. Главное, чтобы он не был как ты.
— В каком смысле?
— Чтобы слушал жену. Особенно, когда дело касается кухни.
Геннадий засмеялся. Настоящим смехом — тем, который Татьяна помнила ещё с молодости, немного хрипловатым, неожиданно мальчишеским.
— Слушай, а Сергей твой — как он?
— Хороший человек.
— Скучный?
— Стабильный, — поправила она. — В нашем возрасте это ценится выше.
— Намёк понял.
— Геннадий, ты за всё время нашего брака ни одного намёка не понял. Не начинай сейчас — это слишком большой прогресс для одного вечера.
Он снова засмеялся. Она — нет, но в углу губ что-то дрогнуло.
К ним подошёл Дима. Высокий, широкоплечий — в Геннадия, но с Татьяниными глазами и Татьяниной привычкой смотреть чуть прищурившись, когда что-то оценивает.
— Ну как вы тут? — спросил он с осторожностью.
— Нормально, — сказал Геннадий.
— Отлично, — сказала Татьяна Викторовна.
Дима посмотрел на отца, потом на мать.
— Вы помирились?
— Мы и не ссорились, — хором ответили оба.
Переглянулись — с одинаковым удивлением от собственной синхронности. Это было неловко и немного смешно, и оба это признали молча.
— Дима, — сказала Татьяна Викторовна, — иди к жене. Это твой праздник.
— Мам...
— Иди. Мы взрослые люди. Справимся.
Дима ушёл, оглядываясь. Татьяна Викторовна проводила его взглядом — долгим, тёплым, материнским, — и в этом взгляде было всё: и бессонные ночи с температурой, и первый класс, и разбитая коленка, и звонки в три ночи с вопросом «мам, а как варить пельмени», и вот теперь — белый пиджак, растерянная счастливая улыбка и Оля с ямочками рядом.
— Хорошо воспитала, — сказал Геннадий тихо.
— Мы, — поправила она автоматически.
Он посмотрел на неё.
— Ты больше. Давай честно.
Татьяна Викторовна ничего не ответила. Взяла свой бокал. Подняла.
Геннадий понял. Кивнул.
Вечер продолжался дальше. Эдуард проводил конкурсы, кричали горько, танцевали, опрокинули бокал на скатерть, поймали букет — его поймала тётя Зина, шестидесяти одного года, что вызвало аплодисменты и её собственный громкий смех.
Лариска подошла к Татьяне Викторовне сама. Встала рядом, помолчала, потом сказала:
— Вы очень красиво выглядите.
— Спасибо, — ответила Татьяна Викторовна. — Вы тоже.
Это был весь разговор.
Сергей — второй муж — нашёл Татьяну, когда объявили медленный танец. Принёс ей пирожное и сказал:
— Я видел, ты с Геннадием говорила. Долго.
— Да.
— И?
— И ничего, Серёжа. Просто поговорили.
Сергей кивнул. Пирожное было с малиной. Он знал, что с малиной — её любимое. Это, наверное, и есть то самое, что важнее всего остального.
Уходя в конце вечера, Татьяна Викторовна столкнулась с Геннадием в гардеробе. Он помог ей надеть пальто — автоматически, по старой памяти. Она не остановила. Тоже по старой памяти.
— Ну, — сказал он, — бывай.
— Бывай, Гена.
На улице шёл лёгкий майский дождь. Сергей уже подогнал машину и ждал с зонтиком. Геннадий придержал дверь ресторана. Татьяна Викторовна шагнула под дождь, дошла до машины, обернулась.
Геннадий стоял в дверях и смотрел.
Она кивнула.
Он кивнул.
Всё.
В машине Сергей включил печку и спросил:
— Хорошая свадьба получилась?
Татьяна Викторовна посмотрела на очертание ресторана, на мокрый асфальт, на майское небо, которое никак не могло решить — то ли плакать, то ли остановиться.
— Хорошая, — сказала она. — Очень хорошая свадьба.