Антонина Ивановна узнала о гибели кота от соседки. Та позвонила в дверь в пятницу вечером, стояла на пороге с виноватым лицом и говорила, не поднимая глаз:
— Тоня, ты только не пугайся. Я видела твоего Рыжика во дворе. Его машина задела. Он лежал у бордюра, я думала — всё. Потом дворник пришёл, они его куда-то унесли. Я не знаю куда. Прости, что говорю.
Антонина Ивановна молча смотрела на неё. Потом кивнула. Закрыла дверь. Села на табуретку в прихожей прямо в пальто и просидела так минут двадцать, глядя в стену.
Рыжик жил с ней одиннадцать лет. Он появился в её квартире в том же году, когда умерла мама, — маленьким, облезлым, с надорванным ухом, подобранным возле гаражей. Антонина Ивановна тогда работала учительницей в начальной школе, жила одна, и дома было так тихо, что она иногда нарочно включала радио на полную громкость только чтобы не слышать эту тишину.
Рыжик тишину победил. Он был разговорчивым котом — мяукал по делу и без, отвечал, когда с ним говорили, и обижался, когда не отвечали ему. Он спал у неё на подушке и каждое утро будил её раньше будильника, тыкаясь холодным носом в щёку. За одиннадцать лет Антонина Ивановна так привыкла к этому носу, что просыпаться без него разучилась.
В ту ночь она почти не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала о том, что надо было не выпускать его на улицу, что давно надо было, что сколько раз говорила себе — не выпускать, и всё равно выпускала, потому что он просил, скрёбся в дверь, смотрел с таким укором, что отказать было невозможно.
Утром она встала, умылась, сварила кофе, выпила без вкуса и пошла во двор — спросить у дворника Семёна, куда он унёс кота.
Семён подметал дорожку у второго подъезда. Увидев её, остановился и снял шапку — совершенно машинально, как на похоронах.
— Семён, — сказала она, — вы нашли вчера рыжего кота у дороги?
— Нашёл, — сказал он. — Вы его хозяйка?
— Я.
Семён помолчал, поскрёб затылок.
— Я его отнёс вон туда, за теплотрассу, положил под куст. Думал, хозяева, может, объявятся. Он живой был, Антонина Ивановна.
Она не сразу поняла.
— Как живой?
— Ну живой. Дышал. Я потрогал — дышит. Только без сознания лежал. Я его туда перенёс, чтоб не затоптали. Одеялко старое постелил.
Антонина Ивановна смотрела на него.
— И вы не сказали? Сразу не сказали?
— Так я же не знал, чей он. Думал, сам придёт в себя и уйдёт. Они живучие, кошки-то.
Она уже шла за теплотрассу — быстро, почти бежала, придерживая рукой шапку. За трубами, за старой лавочкой, рос густой куст боярышника. Под ним лежало что-то рыжее, тихое, укрытое клетчатым одеялком, которое Семён, видно, вытащил из какой-то кладовки.
Антонина Ивановна опустилась на колени прямо в снег, откинула край одеяла.
Рыжик лежал на боку. Он не двигался, но бок его еле заметно поднимался и опускался.
— Рыжик, — сказала она.
Он не открыл глаза, но ухо — то самое, надорванное — чуть дёрнулось.
Она сняла пальто, завернула в него кота вместе с одеялом, встала и пошла домой. Семён стоял у теплотрассы и смотрел ей вслед. Она не обернулась.
Ветеринарную клинику она нашла по объявлению на столбе — та была в соседнем квартале. Таксист, которого она остановила прямо у подъезда, покосился на свёрток, но ничего не сказал, только ехал аккуратно, не торопясь.
В клинике было тепло и пахло лекарствами. Молодой врач в зелёном халате взял Рыжика на руки, положил на стол, стал осматривать — быстро, уверенно, не говоря ни слова. Антонина Ивановна стояла у стены и сжимала в руках своё пальто.
— Перелом задней лапы, — сказал врач. — Сотрясение, скорее всего. Рёбра — надо снимок. Но жить будет. Крепкий мужик.
— Он не мужик, — сказала Антонина Ивановна. — Он кот.
Врач поднял голову и посмотрел на неё. У него было молодое, немного усталое лицо.
— Да, — сказал он серьёзно. — Крепкий кот. Вы его рано нашли, это хорошо.
— Не я нашла. Дворник нашёл. Я только утром узнала.
— Значит, дворнику спасибо скажите.
Рыжика оставили на несколько дней. Антонина Ивановна возвращалась домой одна, в чужом такси — пальто было всё ещё влажное от снега — и думала о том, что странно как устроена жизнь. Вчера вечером она сидела в прихожей и прощалась. А он лежал под кустом живой, с дёргающимся ухом.
Дома было тихо. Она прошла в комнату, посмотрела на его место у батареи — там лежала вытертая подстилка и резиновая мышь, которую он в последнее время не трогал, но всегда знал, где она. Антонина Ивановна взяла мышь, повертела в руках и положила обратно.
Потом пошла на кухню, поставила чайник и позвонила соседке.
— Марина, он живой.
Пауза.
— Как живой?
— Вот так. Живой. Дворник его нашёл, перенёс за теплотрассу, укрыл. Я его в клинику отвезла. Лапа сломана, но живой.
Марина охнула, потом что-то сказала не в трубку, потом вернулась:
— Тоня, я же думала — всё. Я же видела, как он лежал. Господи. Ты как сама?
— Нормально. Просто хотела сказать.
Она повесила трубку и выпила чай. За окном было серое субботнее утро, по стеклу ползли капли — то ли дождь, то ли тающий снег. Антонина Ивановна сидела за столом и думала о том, что надо купить ему специальный корм — врач говорил про диету, надо было записать, она не записала. Надо позвонить в клинику и уточнить.
Она позвонила. Трубку взял тот же врач — она узнала голос.
— Это по поводу рыжего кота, которого я привезла сегодня утром.
— Помню. Как вас зовут?
— Антонина Ивановна.
— Снимок сделали, Антонина Ивановна. Рёбра целые. Перелом лапы несложный, срастётся. Недели три-четыре дома, потом посмотрим.
— Что ему можно есть?
Врач объяснил. Она записала на бумажке. Поблагодарила.
— Как его зовут? — спросил он.
— Рыжик.
— Хорошее имя. Рыжик, значит, рыжий.
— Рыжий, — подтвердила она. — Одиннадцать лет рыжий.
Он забрала его через три дня. Рыжик лежал в переноске — той самой, в которой она привезла его когда-то котёнком в этот двор, — и смотрел на неё без особого энтузиазма. Лапа была забинтована, вид у него был помятый и недовольный.
— Ну и вид у тебя, — сказала она.
Он мяукнул — коротко, с претензией. Дескать, сам знаю.
Дома он первым делом обошёл всю квартиру, волоча перевязанную лапу и тыкаясь носом во всё подряд. Проверил подстилку у батареи, понюхал свою мышь, добрался до кухни и потребовал есть. Ел медленно, со вкусом, и периодически поднимал голову и смотрел на Антонину Ивановну — она сидела на табуретке рядом и смотрела на него.
— Ну и напугал ты меня, — сказала она.
Рыжик не ответил. Он доел, умылся одной лапой — перевязанной работать не мог — и побрёл к батарее.
Соседка Марина пришла вечером, принесла пирог с яблоками и долго сидела на кухне, пила чай и гладила Рыжика, который устроился у неё на коленях и терпел это с видом человека, вынужденного принимать соболезнования.
— Тоня, — сказала Марина, — я всю ночь не спала. Мне так плохо было, что я тебе такое сказала. Я же видела — он лежит, не двигается. Откуда я знала.
— Да ладно, Марина. Всё хорошо.
— Нет, не ладно. Я должна была проверить сама. Или Семёна спросить.
— Семёну я скажу спасибо. Он его укрыл. Если бы не он — не знаю.
Марина посмотрела на кота.
— Живучий.
— Одиннадцать лет живучий, — сказала Антонина Ивановна.
Семёну она сказала спасибо на следующий день. Принесла ему домашних котлет в судке — она умела готовить, и это все во дворе знали. Семён взял судок, покрутил в руках и сказал:
— Да чего уж там, Антонина Ивановна. Он у вас вон сколько лет живёт. Я его знаю — он всегда вежливый был, никогда не кусался. Жалко было бросить.
— Спасибо вам, Семён.
— Выздоровеет?
— Выздоровеет. Лапа только.
— Лапа — это ничего. Главное — голова.
Она засмеялась — первый раз за эти дни.
Рыжик выздоравливал медленно, но без капризов. Лежал на своей подстилке, дремал, иногда выходил на кухню и требовал то еды, то просто внимания. Антонина Ивановна работала из дома в те дни — была суббота и воскресенье, потом она взяла отгул, потом был карантин у детей в классе, и она оказалась дома на целую неделю. Они провели её вдвоём: она проверяла тетради за столом, он спал рядом, иногда клал голову ей на ногу.
В клинику она ездила ещё дважды — на перевязку и на снимок. Врача звали Андрей Николаевич — она узнала, когда записывалась во второй раз. Он каждый раз осматривал Рыжика спокойно и обстоятельно, объяснял, что к чему, не торопился. На второй визит сказал:
— Хорошо идёт. У пожилых кошек так быстро не всегда бывает.
— Он не пожилой, — сказала Антонина Ивановна. — Он опытный.
Андрей Николаевич посмотрел на неё и снова улыбнулся — так же, как в первый раз, немного удивлённо.
— Опытный, — согласился он. — Хорошее слово.
На третий визит Рыжик уже ходил без повязки, только прихрамывал слегка. Врач осмотрел лапу, помял пальцами, сказал — срослось нормально, хромота пройдёт. Потом добавил:
— Антонина Ивановна, а вы его теперь на улицу выпускать будете?
Она помолчала.
— Не знаю ещё.
— Он будет проситься.
— Я знаю. Он всегда просился.
— Трудно отказывать.
— Трудно, — сказала она. — Особенно когда смотрит.
Рыжик сидел на столе и смотрел на них поочерёдно — на неё, на врача, снова на неё. Как будто следил за разговором и имел своё мнение.
— Вот видите, — сказал Андрей Николаевич.
Она засмеялась. Рыжик в ответ мяукнул — коротко, деловито.
Домой ехали в такси, Рыжик сидел в переноске смирно и молчал всю дорогу — то ли устал, то ли думал о своём. Антонина Ивановна держала переноску на коленях и иногда просовывала палец сквозь решётку. Он тёрся об него щекой.
Вечером она позвонила взрослой дочери подруги — та держала дома двух кошек и знала всё на свете про кошачьи болезни и характеры. Рассказала историю. Та слушала молча, потом сказала:
— Тётя Тоня, они же все такие. Живучие и скрытные. Никогда не знаешь, что у них внутри происходит.
— Вот именно, — сказала Антонина Ивановна. — Никогда не знаешь.
— Ну и хорошо, что живой. Значит, ещё побудет с вами.
— Побудет, — согласилась она.
Положив трубку, она вышла в комнату. Рыжик лежал на своём месте у батареи — на вытертой подстилке, рядом с резиновой мышью, которую не трогал, но всегда знал, где она. Глаза были закрыты, но ухо — надорванное — чуть подёрнулось, когда она вошла.
— Слышишь меня? — спросила она.
Он не ответил. Только перевернулся на другой бок и положил морду на лапу.
— Ну и ладно, — сказала Антонина Ивановна. — Спи.
Она выключила в комнате свет, прикрыла дверь и пошла на кухню — ставить чайник и думать о том, как это всё-таки устроено. Лежит под кустом живой, а ты уже попрощалась. Семён, который и знать не знает ни про каких котов, укрывает его старым одеялом и идёт подметать дорожку дальше. Жизнь продолжается сама по себе, не спрашивая ни у кого разрешения.
Чайник закипел. За окном было темно и тихо. Антонина Ивановна налила кружку, села к окну и подумала, что завтра надо принести Семёну ещё котлет — он человек хороший, а хорошим людям котлеты не бывают лишними.