Корреспондент: Алексей, твоя история типична для многих, кто проходил по 228-й? Суд, тюрьма, попытки кодирования?
Алексей: Не совсем. Тюрьма — это про наказание, но не про лечение. Я вышел оттуда с четким ощущением: «меня никто не любит, система сломала, можно употребить». Первая мысль после освобождения была не «устроиться на работу», а «снять стресс» тем же, чем снимал всегда.
Корреспондент: Говорят, после тюрьмы многие идут в реабилитационные центры. Ты прошел через четыре. Но в итоге тебе помог не рехаб, а частный психолог. Как так вышло?
Алексей: Смотри, реабилитационный центр — это хорошая «коробка». Там есть режим, расписание, стены. Ты год там не употребляешь, потому что просто негде взять и некогда. Но как только дверь открывается — человек рассыпается. В первом рехабе я продержался год (!) и сорвался через две недели. Потом были короткие заходы: три месяца, два. Я стал «профессиональным реабилитантом». Умел красиво плакать на группах, проходить тесты, делать вид, что я «прозрел». Но внутри ничего не менялось.
Корреспондент: Что же тогда сломалось в тебе, когда ты пошел к психологу?
Алексей: Этот психолог первым за 20 лет не стал со мной играть в «жертву». Он сказал мне в лицо: «Ты не болеешь. Ты отлыниваешь от взрослой жизни. Тебе 38 лет, а ты ведешь себя как подросток, которого мама не додала любви. Наркотик — это твой способ не брать ответственность за себя».
До этого все центры мне говорили: «Ты болен, болезнь неизлечима, смирись». А он сказал: «Ты не болен, ты просто привык быть слабым и винить во всем пьющую мать и отсутствие отца». Это было жестко. Я хотел послать его на второй же сессии. Но именно эта злость заставила меня остаться.
Корреспондент: Получается, семья все-таки повлияла на твой путь? Рос без отца, мать пьет...
Алексей: Раньше я этим оправдывал каждую свою закладку. «Ну а что вы хотите от сироты при живых родителях?». Но сейчас я понял страшную вещь: моя мать и мое детство — это факты биологии, а не приговор. Она до сих пор пьет. И я перестал бегать ее спасать. Перестал чувствовать вину за то, что я трезвый, а она нет. Это ее путь. Я, конечно, не говорю, что это приятно — смотреть, как родитель медленно умирает. Но мой наркотик не сделает её здоровее.
Корреспондент: Ты сказал «трезвый больше года». Это самое длинное твое воздержание?
Алексей: Нет. В том самом первом рехабе я был трезвый целый год. Но это было воздержание в тепличных условиях. Там нет соблазнов, тебя водят за ручку. Сейчас у меня 14 месяцев трезвости на свободе. Это совершенно разная вещь. Год в рехабе — это годичный отпуск от себя. А 14 месяцев на воле — это 14 месяцев драки с собой по 20 раз на дню.
Корреспондент: Как ты справляешься, когда «накрывает»? Многие срываются именно на пике эмоций.
Алексей: Раньше я уходил в отрыв. Сейчас у меня есть номер телефона психолога. Я не звоню ему в три ночи, нет. Но раз в неделю я прихожу в кабинет и вываливаю всё. Злость на бывших корешей, которые манят «просто посидеть», панику от вида шприца в фильме, страх, что я снова стану тем ублюдком, который обворовывал квартиру матери. Психолог не читает нотации. Он задает один вопрос: «Что ты будешь делать с этой злостью завтра утром, когда проснешься?». И я учусь отвечать.
Корреспондент: Какой у тебя совет тем, кто сейчас на дне? Тем, у кого 228 за плечами и куча сорванных рехабов?
Алексей: Перестать искать «волшебный центр». Их не существует. Перестать записываться на кодирование и молитвы, если внутри пустота. Найти нормального психолога, который имеет право работать с зависимостями (это важно, не просто «коуч»). И быть готовым, что первые полгода терапии будет больно. Больнее, чем ломка. Потому что ломка физическая заканчивается за неделю. А ломка психическая, когда ты понимаешь, что ты никому не нужен и прожил жизнь впустую, — вот она заканчивается годами.
Корреспондент: Что для тебя сейчас «трезвость»? Отсутствие наркотиков или что-то большее?
Алексей: Это возможность утром открыть глаза и не ненавидеть свое отражение. Это курить дешевые сигареты на балконе и знать, что вечером ты придешь домой, а не в обходную. Это больше не врать. Трезвость — это когда из моего словарного запаса ушло слово «оправдание». Я совершил выбор, я совершил преступление, я прошел ад — и я сам решил оттуда вылезти. Ни мама, ни тюрьма, ни психолог за меня этого не сделают. Психолог просто подсветил фонариком то, что я так долго прятал в темноте. А выбираться — моя работа.
Корреспондент: Спасибо за честность. Последний вопрос: что сейчас с родителями?
Алексей: Мать жива. Я звоню ей раз в месяц проверить, жива ли. Без претензий, без попыток переделать. Я строю свою жизнь. У меня есть работа и своя комната. Это не рай, но этот ад больше не имеет власти. Пока. Но сегодня — не имеет.