Звук закрываемой молнии на чемодане отозвался в ушах неприятным звоном. Я стояла, прислонившись спиной к косяку в прихожей нашей съемной однушки. Поясница ныла — шла тридцать четвертая неделя. Вадим с раздражением заталкивал в кожаный саквояж свои свитшоты и дорогие парфюмы, запах которых сейчас вызывал у меня тошноту.
— Рит, ну давай без сцен, — он дернул плечом, даже не глядя на мой живот. — Я в этой тесноте места себе не нахожу. Ты постоянно уставшая, от тебя пахнет лекарствами. А Эльвира предлагает мне стать партнером в её фирме. И жить в её коттедже. Я не готов тратить лучшие годы на пеленки и крики за стеной.
Он бросил на обувную полку свои ключи и смятую пятитысячную купюру.
— Купишь малому коляску. Или что там надо.
Дверь хлопнула. Я медленно опустилась на пол, машинально сжав в руке эту бумажку. В горле стоял ком, но слез не было. Только липкое, въедливое ощущение, что всё это уже было. Меня снова оставили. Разменяли на комфорт. Точно так же, как много лет назад это сделал родной отец.
Моя мама ушла из жизни, когда мне было шесть. Помню только её теплые руки, пахнущие ромашковым кремом, и мягкий голос. После её ухода наша двушка на проспекте стала похожа на пустое и холодное место. Отец, Борис, первое время пытался быть рядом. Усаживал меня на колени, мы смотрели телевизор под мерное тиканье ходиков. От его свитера пахло техническим маслом и резиной — он работал мастером в автосервисе.
А потом, когда мне исполнилось тринадцать, отец привел Жанну.
Она появилась на пороге в лисьем полушубке, с ярко-красной помадой на губах. А за её спиной переминался с ноги на ногу пятнадцатилетний Денис — её сын от первого брака.
— Ну, показывай хоромы, Боря, — громко скомандовала она, отодвинув меня плечом так, словно я была табуреткой.
Моя жизнь закончилась за неделю. Денис занял мою светлую комнату с балконом, а мои вещи Жанна без спроса свалила в картонные коробки и перенесла в темный закуток гостиной за книжным шкафом.
Отец отводил глаза.
— Рит, ну ты пойми, парень растет, ему личное пространство нужно. А ты девочка, ты и тут уютно устроишься.
Жанна методично вычищала из дома память о маме. Сначала исчезли её любимые шторы, потом посуда. Однажды я вернулась с занятий и увидела, что стена над комодом пуста. Там всегда висел мамин портрет.
Я влетела на кухню. Жанна резала мясо на доске.
— Где мамина фотография?!
— Ой, только не устраивай концерт, — она невозмутимо слизнула соус с пальца. — Я её на лоджию выставила, в пакет. Хватит тут каждый день печалиться. Отцу живая жена нужна, а не коллекция воспоминаний.
В тот вечер я тайком пробралась на ледяную лоджию, откопала в вещах рамку со сколотым углом и спрятала под матрас. Борис ничего не сказал. Он вообще перестал что-либо говорить. Трудился без выходных, чтобы оплачивать Жанне салоны красоты и репетиторов для Дениса.
— Мальчику поступать в престижный вуз надо, Боря! Ему костюм нужен, а не эти обноски, — вещала мачеха.
А я ходила в куртке, у которой рукава были коротки на ладонь.
Свое восемнадцатилетие я встретила собирая вещи. На столе лежало уведомление о зачислении в колледж с предоставлением общежития.
Отец мялся у порога, комкая в руках тысячную купюру. Точно так же, как Вадим много лет спустя.
— Рит... ты это. Держи. На расходы.
Я не взяла деньги. Просто закинула рюкзак на плечо и вышла, не оборачиваясь.
Студенческие годы пахли дешевым растворимым кофе и антисептиком. Я работала помощницей в отделении, брала ночные дежурства, лишь бы не просить ни копейки. Там, в медицинском центре, я и познакомилась с Вадимом — он привозил оборудование. Красивые слова, букеты, роспись. А потом та самая пятитысячная купюра на тумбочке и захлопнутая дверь.
Моя Соня родилась крепкой и крикливой. Когда мне положили на живот этот крошечный теплый комочек, я уткнулась носом в её влажную макушку и пообещала, что её никто и никогда не оставит.
Мы сняли комнату в старой коммуналке. Соседкой оказалась Тамара Ильинична, женщина с острым языком, но добрым сердцем. Она приглядывала за Соней, пока я бегала на подработки — делала процедуры на дому.
Когда дочке исполнилось два года, Тамара Ильинична перехватила меня в коридоре:
— Ритка, хватит полы тереть за копейки. У меня племянник есть, Илья. У него никого нет уже пять лет. У него пацан, Матвей, тринадцать лет. Илье нужен человек, чтобы готовить и за пацаном присматривать, пока он на вахтах. Платит хорошо. Бери Соню и иди к ним.
Квартира Ильи пахла свежим ремонтом и мужским одеколоном. Матвей, долговязый подросток с колючим взглядом исподлобья, встретил нас в штыки.
— Я няньку не просил, — процедил он, демонстративно надевая наушники.
Но Соня, смешно топая в своих розовых колготках, подошла к нему, потянула за провод наушника и сунула в руку надкусанную сушку.
— На. Покушай.
Матвей покраснел, растерялся, но сушку взял.
Так началась наша новая жизнь. Я пекла пироги, приводила в порядок вещи Матвея, учила его обрабатывать царапины после дворовых игр. Илья оказался мужчиной, каких сейчас мало — основательным, спокойным, с натруженными руками. По вечерам мы сидели на кухне, пили чай, и я впервые чувствовала, что меня слушают. Не перебивают, не используют, а именно слушают.
Через полтора года Илья просто положил передо мной на стол бархатную коробочку.
— Рит. Давай без этих долгих вступлений. Я человек прямой. Мне без вас с Соней в этом доме пусто. Выходи за меня.
Мы расписались. Матвей к тому времени уже вовсю таскал Соню на плечах и называл мелкой проказницей, а меня негромко, но тепло звал мамой. Вскоре родился наш общий сын, Ромка. Илья продал квартиру, взял жилье в рассрочку, и мы переехали в добротный дом в пригороде.
Мое прошлое напомнило о себе, когда Соне исполнилось пять. Я гуляла с ней в сквере, когда ко мне подошел мужчина. Одутловатое лицо, помятая куртка, бегающий взгляд. Вадим.
— Риточка... Привет. А это моя? Какая большая.
От него несло крепкими напитками и едким дымом.
— Чего тебе? — я отступила, загораживая дочь.
— Рит, Эльвира меня бросила. Подставила с документами и выставила из фирмы. Я на мели. Пустишь к себе? Я же отец. Ради дочки.
Я смотрела на него, и мне даже не было смешно.
— Отец Сони — Илья. А ты просто прохожий, который когда-то откупился пятитысячной купюрой. Исчезни, пока я мужу не позвонила. Он с тобой разговаривать не будет, просто выставит за ворота.
Вадим зло скрипнул зубами, развернулся и поплелся к автобусной остановке. Больше я его не видела.
А ровно через десять лет после того дня, как я ушла из дома отца, судьба сделала последний поворот.
Был ледяной ноябрь. Илья в гараже занимался машиной, старший Матвей, которому уже стукнуло шестнадцать, играл с мелким Ромкой на ковре.
Раздался неуверенный стук в дверь. Не звонок, а именно стук.
Я накинула шаль и открыла. На крыльце, поеживаясь от пронизывающего ветра, стоял старик в тонкой осенней куртке. В руке он сжимал пластиковую ручку большой клетчатой сумки. Лицо серое, одна сторона лица была немного напряжена.
Я вцепилась в дверную ручку так сильно, что пальцы задрожали.
— Папа?
Борис поднял на меня мутные, выцветшие глаза.
— Доченька, пустишь? — его голос был слабым, хриплым.
Я молча отступила в сторону. Илья, услышав голоса, вышел из гаража, вытирая руки. Окинул взглядом дрожащего старика, молча забрал у него сумку и подтолкнул в дом.
— Разувайтесь. Рит, ставь чайник, человека колотит от холода.
Уже на кухне, обхватив кружку двумя руками, отец рассказал всё. Год назад у него случилось тяжелое состояние. Работать он больше не мог, стал жить на одну пенсию. Жанна терпела его ровно месяц. А потом просто выставила вещи в подъезд.
Квартиру — ту самую, мамину — он давно переписал на Жанну. Денис, выучившийся на его деньги, просто сменил замки, пока отец был в больнице.
— Выставили безжалостно, — отец плакал, не стесняясь. Слезы катились по щетине и падали в чай. — Всё им отдал. Всё. А они... Риточка, я виноват. Я оставил тебя тогда. Если не сможешь простить — я пойду. В социальный центр попрошусь.
Я смотрела на него. Внутри не было ни злорадства, ни гнева. Жизнь сама всё расставила по местам. Жанна осталась с эгоистичным сыном, который завтра так же поступит с ней. А отец... он уже получил свой урок.
— Пей чай, — тихо сказала я, придвигая к нему тарелку с печеньем. — Илья тебе постелет в дальней комнате.
На следующий день я наблюдала в окно за двором. Пятилетняя Соня возилась в песочнице, когда соседский мальчишка лет десяти вдруг пнул её ведерко и крикнул:
— А мне мама сказала, что твой папа тебе не родной! Ты чужая!
Соня захныкала. Я дернулась к двери, но меня опередил Матвей. Шестнадцатилетний, на голову выше обидчика, он вышел на крыльцо. Подошел к пацану, загородил собой сестру и строго посмотрел на него.
— Уши прочисть, герой, — голос Матвея был тихим, но уверенным. — Она моя сестра. Родная. Ещё раз её обидишь — будешь иметь дело со мной. Вопросы есть?
Мальчишка отрицательно замотал головой и убежал.
Матвей поднял Соню на руки, отряхнул ей коленки и понес в дом.
Илья подошел ко мне сзади и обнял.
— Хороших парней растим, — усмехнулся он.
Я прижалась к его груди, слушая ровный стук сердца. За стеной отец играл с маленьким Ромой в машинки. И впервые за всю свою жизнь я поняла, что абсолютно спокойна. Мой дом был построен через череду испытаний и разочарований, но фундамент оказался таким крепким, что его уже не пробьет ни один ветер.
*** «Макс, мы тут с рулеткой уже все измерили», — заявила мать, стоя в моем вскрытом доме.
«Поживешь в своем фургоне», — по-хозяйски распорядилась родня, решив отобрать жилье у сына. Они не знали, что наряд полиции уже в пути, а дед Михаил лично выставит захватчиков на мороз.
Как Макс отстоял свое? Читать: