Споры о качестве актёрской игры — вещь почти вечная. В каждом поколении находится свой «разоблачённый кумир», которого часть аудитории готова записать в бездари, а другая — вознести на пьедестал. Сегодня в центре подобных дискуссий регулярно оказывается Зендая. Её обвиняют в однообразии, «отсутствии эмоций» и даже в том, что она — всего лишь продукт индустрии. Но если отбросить эмоции и попробовать подойти к вопросу аналитически, картина оказывается заметно сложнее.
Начать стоит с типичных аргументов против. Один из самых распространённых — «она диснеевская актриса». Однако сам по себе старт в проектах The Walt Disney Company — это скорее показатель раннего профессионального отбора, чем клеймо. Через подобную «школу» прошли десятки актёров, от Селены Гомес до Зака Эфрона, и даже такие признанные мастера, как Джоди Фостер или Курт Рассел. «Детские» проекты дают не только опыт работы перед камерой, но и дисциплину и понимание производственного процесса.
Не менее странным выглядит упрёк в том, что Зендая занимается продюсированием собственной карьеры. С какой точки зрения это может быть минусом — совершенно непонятно. В индустрии это давно стало нормой: от Чарли Чаплина до Джорджа Клуни актёры стремятся контролировать материал, в котором работают. Это не признак слабости, а, напротив, попытка расширить творческое влияние и желание выбирать роли самостоятельно, без диктата «студийного» дяди. Обвинения в том, что человек одновременно «студийный продукт» и «сам себя продюсирует», вовсе противоречат сами себе.
Если перейти от общих разговоров к более конкретным критериям, то актёрская игра — это та редкая в искусстве вещь, которую можно разложить на составляющие, поддающиеся объективным оценкам. Это и пластика тела, и мимика, и работа с голосом, и диапазон эмоций, и умение играть на полутонах, и много чего ещё. Именно этими параметрами и имеет смысл проверять любые громкие утверждения о «бездарности» актёра или актрисы.
Фильмография Зендаи даёт для этого неплохую базу. От подростковых ситкомов до крупнобюджетных блокбастеров вроде «Человек-паук: Возвращение домой» и «Дюна», от мюзикла «Величайший шоумен» до спортивной мелодрамы «Претенденты» — диапазон жанров и типов персонажей у неё уже довольно широкий. Это не гарантирует высокого уровня игры, но как минимум опровергает тезис о «заложнице одного амплуа».
Куда показательнее отдельные роли, требующие актёрской концентрации. В этом смысле ключевым примером становится «Малкольм и Мэри» — камерная разговорная драма, где практически нет внешних «подпорок» вроде динамичного монтажа или эффектной визуальности. В кадре — всего два актёра, Зендая и Джон Дэвид Вашингтон, а вместо активного действия — диалоги и постепенная эскалация конфликта.
Именно в таких условиях особенно хорошо видны сильные и слабые стороны актёра. И на первый взгляд Зендая действительно может показаться «одинаковой»: сдержанная мимика, «фирменный» взгляд из-под полуприкрытых век, узнаваемая манера держаться. Но по мере развития сюжета становится заметно, что за внешней статичностью скрывается довольно тонкая работа. Эмоциональный спектр — от холодного равнодушия до вспышек гнева и уязвимости — передаётся не через демонстративную экспрессию, а через постепенные, почти незаметные изменения.
Здесь важен момент, который часто упускают критики: в кино «громкая» игра — далеко не всегда показатель мастерства. Актёр может кричать, плакать и жестикулировать, но оставаться неубедительным. И наоборот — работа на полутонах, микромимика, паузы и реакции на партнёра требуют куда большей точности. В длинных сценах без монтажных склеек, которыми изобилует «Малкольм и Мэри», скрыть неумение играть практически невозможно.
Отдельного внимания заслуживает работа с голосом. Обвинение в «одинаковой интонации» частично строится на том, что у Зендаи действительно узнаваемый тембр. Но важнее не сам тембр, а то, как он используется: смена ритма, громкости, пауз, дыхания. В ряде сцен «Малкольма и Мэри» видно (точнее слышно), что эти инструменты актриса применяет вполне осознанно и умело.
Что касается пластики и телесной выразительности, здесь оценка сложнее: не все роли дают возможность раскрыться физически. Однако даже в ограниченном пространстве «Малкольма и Мэри» заметно, как меняется манера движений Зендаи — от резких, угловатых, агрессивных жестов в моменты конфликта до более мягких, расслабленных и даже жеманных телодвижений в редкие периоды примирения. Это не бросается в глаза, но работает на создание цельного образа.
Наконец, стоит сказать о главном упрёке — «Зендая везде играет саму себя». Этот тезис применим практически к любому актёру, если не учитывать специфику профессии. Подобные обвинения можно услышать в отношении даже самых признанных мастеров лицедейства. Джэк Николсон, Микки Рурк, Мэрил Стрип, Марлон Брандо — относительно них тоже звучит схожая критика. Полная «перерождение» на экране — редкое исключение, а не правило. Большинство звёзд выстраивает образ, внутри которого варьирует нюансы. Вопрос не в том, узнаваем ли актёр, а в том, способен ли он наполнять роли содержанием и удерживать внимание зрителя.
В случае Зендаи ответ, по крайней мере на текущем этапе её карьеры, скорее положительный. Она не демонстрирует игру уровня Инны Чуриковой или той же Мэрил Стрип, но и говорить о «раздутом студийном проекте» не приходится. Перед нами актриса с уже заметным диапазоном, способная работать в разных жанрах и выдерживать сложные драматические сцены.
Итог здесь не требует громких формулировок. Зендая — не феномен, переворачивающий представления об актёрской игре, но и не «модная бездарность». Скорее это пример профессионала, который находится в процессе роста и уже сейчас демонстрирует уровень выше среднего. А резкость оценок в её адрес чаще говорит не о ней, а о привычке обсуждать актёрское мастерство без попытки его понять.