— Вы вообще понимаете, что вы натворили? — я чувствовал, как у меня на виске вздувается жила, а в ушах начинает шуметь от ярости. — Это не просто стекляшка! Это антиквариат, привезенный из Пекина! Ей больше ста лет!
— Кирилл Андреевич, я случайно… — Мария Ивановна, наша уборщица, стояла передо мной, прижав к груди старую тряпку. — Полы влажные были, швабра соскользнула, я только задеть хотела, чтобы пыль протереть…
— Чтобы пыль протереть? — я перешел на крик, не обращая внимания на то, что из открытых дверей офисов начали выглядывать любопытные сотрудники. — Да вы за всю свою жизнь столько не заработаете, сколько этот осколок стоит! Вы на цену смотрели? Три миллиона рублей! Три!
— Я всё отработаю… — прошептала она, и её губы мелко задрожали. — Вы только не кричите так. Я могу частями, из зарплаты…
— Из какой зарплаты? — я ехидно рассмеялся, обходя вокруг груды осколков на дорогом паркете. — У вас зарплата — копейки. Вам до смерти пахать придется, и то не хватит. Вы уволены. Прямо сейчас. Вон из моего офиса!
— Но Кирилл Андреевич, на улице вечер уже, куда же я… И ведь месяц еще не закончился, я за три недели ничего не получила…
— Считайте, что ваши три недели — это первый взнос за ущерб, — отрезал я, указывая пальцем на дверь. — Скажите спасибо, что я на вас в полицию не заявляю. Хотя, может, и стоит? Как вы думаете, Вика?
Моя секретарша, Вика, стоявшая в дверях с папкой документов, испуганно вздрогнула.
— Ой, Кирилл Андреевич, ну, может, не надо полицию? — тихо сказала она. — Мария Ивановна же всегда так старалась…
— Старалась она! — я снова повернулся к уборщице. — Выметайтесь. Позорить мою фирму своим присутствием будете в другом месте. Чтобы через пять минут вас здесь не было. Свои пожитки из каморки заберете завтра под присмотром охраны. Понятно?
Мария Ивановна посмотрела на меня как-то странно. В её глазах не было того ужаса, на который я рассчитывал. Скорее, какая-то глубокая, усталая жалость. Она медленно выпрямилась, хотя до этого казалась совсем маленькой и сгорбленной.
— Понятно, Кирилл Андреевич, — сказала она неожиданно твердым голосом. — Всё мне теперь понятно. Про вазу вы правы — она дорогая. Но люди, как выяснилось, стоят гораздо дешевле.
— Уроки философии будете внукам давать! — гаркнул я. — Пошла вон!
Она молча повернулась и пошла к выходу, даже не взглянув на ведро и швабру, оставленные посреди холла. Я проводил её тяжелым взглядом и с силой захлопнул дверь своего кабинета.
— Вика! — крикнул я через пару минут. — Зайди!
Секретарша робко вошла, держа в руках стакан воды.
— Вот, выпейте, — предложила она. — У вас лицо красное. Давление, наверное…
— К черту давление! — я выхватил стакан и выпил его залпом. — Ты вызвала клининг на завтра? Нам нельзя, чтобы на утренней встрече пахло мокрой тряпкой. Придет Илья Николаевич. Ты хоть понимаешь масштаб?
— Понимаю, — Вика кивнула. — Тот самый инвестор из Москвы? Про которого говорят, что он может выкупить полгорода?
— Именно он. От его решения зависит, будем мы завтра банкротами или расширимся до федерального уровня. У нас долгов — выше крыши. Кредиторы за горло берут. А он — наш единственный шанс.
— Но зачем вы так с Марией Ивановной? — Вика замялась. — Она ведь всего месяц у нас. Очень тихая женщина. Я слышала, она из интеллигенции, раньше в школе работала…
— Да какая мне разница, где она работала? — я сорвался на крик. — Вика, ты на чьей стороне? Она разбила вазу, которую я купил, чтобы пустить пыль в глаза этому самому инвестору! Это был символ нашего успеха!
— По-моему, символ успеха — это когда сотрудники не боятся начальника, — буркнула Вика под нос.
— Что ты там лопочешь? Марш работать! Найди мне лучший ресторан в городе для ужина. И чтобы там был отдельный кабинет. Илья Николаевич любит приватность.
Я сел в свое кресло и потер виски. Все четыре года, что я руководил этой фирмой, были похожи на бег по минному полю. Сначала всё шло отлично, но потом я вложился не в те акции, взял кредит под залог офиса, и понеслось. Этот инвестор был моей последней надеждой. Я знал о нем немного: 35 лет, жесткий, расчетливый, поднялся с самых низов. Уехал отсюда пятнадцать лет назад обычным пацаном, а вернулся королем.
Вечером я был на взводе. Надел свой лучший костюм — ярко-красный пиджак, который всегда считал своим счастливым. Жена, Лена, еще долго ворчала дома перед моим уходом.
— Кирилл, ты какой-то дерганый, — говорила она, поправляя мой галстук. — Что случилось на работе?
— Да уборщица, старая ветошь, вазу кокнула китайскую. Представляешь? Три лимона вдребезги!
— О господи! — Лена ахнула. — И что теперь?
— Уволил её ко всем чертям. Даже платить за месяц не стал. Пускай радуется, что в тюрьму не посадил. Настроение в ноль, а мне сейчас с главным инвестором встречаться.
— А может, не надо было так резко? — Лена посмотрела на меня с сомнением. — Всё-таки пожилой человек…
— Да при чем тут возраст? — я начал мерить комнату шагами. — Есть профессионализм, а есть кривые руки. У нас бизнес, Лена! Тут не благотворительный фонд. Если я буду каждого жалеть, мы завтра на паперти окажемся. Ты хочешь свою шубу продавать?
— Нет, не хочу, — вздохнула она.
— Вот и молчи тогда. Я поехал. Если всё выгорит, к утру я буду самым богатым человеком в этом районе.
Ресторан «Золотой Лев» сверкал огнями. Я приехал на десять минут раньше и нервно проверял телефон. Илья Николаевич опаздывал. Наконец, у входа зашуршали шины дорогого внедорожника. Я выскочил на крыльцо, натянув самую широкую и гостеприимную улыбку, на которую был способен.
— Илья Николаевич! — я бросился навстречу высокому мужчине в строгом сером костюме. — Какая честь! Добро пожаловать! Я Кирилл, мы созванивались…
— Здравствуйте, Кирилл, — голос у него был холодный и глубокий. — Простите за задержку. Были дела семейного толка.
— Ничего страшного, я всё понимаю! Пройдемте в кабинет? Там уже накрыто, всё по высшему разряду…
— Подождите, — Илья обернулся к машине. — Я сегодня не один. Я пригласил самого близкого мне человека. Надеюсь, вы не против?
— Что вы! Конечно, нет! Чем больше гостей, тем лучше! — я заискивающе закивал.
Дверь машины снова открылась. Сначала я увидел дорогую туфлю, затем — подол элегантного темно-синего платья из дорогого шелка. И когда женщина вышла на свет фонарей, я почувствовал, как земля начинает уходить у меня из-под ног.
Это была она. Мария Ивановна. Моя уборщица.
Только теперь она выглядела иначе. Идеальная укладка, жемчужное ожерелье на шее, прямая спина. И взгляд — тот самый, холодный и спокойный.
— Познакомьтесь, Кирилл, — сказал Илья, приобняв её за плечи. — Это моя мама, Мария Ивановна.
Я открыл рот, но звука не последовало. Я был похож на рыбу, выброшенную на берег. Мой ярко-красный счастливый пиджак внезапно стал казаться мне клоунским нарядом.
— Мы… мы уже знакомы, — тихо сказала Мария Ивановна, глядя мне прямо в глаза.
— О? — Илья удивленно поднял бровь. — Мам, ты не говорила, что знаешь Кирилла Андреевича. Где же вы пересекались?
— В его офисе, сынок, — она едва заметно улыбнулась. — Я ведь тебе рассказывала, что решила вспомнить молодость и немного поработать. Мне всегда было интересно, как сейчас устроены компании «изнутри». Чтобы понимать, кому мы отдаем наши деньги.
— И как успехи? — Илья прищурился, переводя взгляд на меня. Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот.
— О, я узнала много интересного, — продолжала она, не сводя с меня глаз. — Например, я узнала цену старой китайской вазы. Оказывается, она стоит три миллиона рублей. А еще я узнала, сколько стоит человеческое достоинство в этой конкретной фирме.
— Так, — тон Ильи мгновенно изменился. Он стал ледяным. — Мам, давай пройдем внутрь. Кажется, наш ужин будет очень содержательным.
Мы зашли в отдельный кабинет. Официанты суетились, расставляя закуски, но я не видел ничего, кроме лица Ильи Николаевича. Он сел во главе стола, усадил мать рядом и жестом приказал мне сесть напротив.
— Ну что, Кирилл Андреевич, — Илья сложил руки в замок. — Рассказывайте. Как вам работалось с моей матерью? Она хорошо мыла ваши полы?
— Илья Николаевич… я… я не знал… — я заикался, пытаясь подобрать слова. — Если бы я только мог предположить…
— Что? — перебил он меня. — Что если бы это была просто «старая ветошь», как вы её назвали, то на неё можно было бы орать? Можно было бы унижать? Можно было бы вышвыривать на улицу без копейки в кармане за случайную ошибку?
— Я вспылил! У меня был тяжелый день! — я почти кричал, пытаясь оправдаться. — Эти долги, кредиты… эта ваза была заложена! Я испугался!
— Вы испугались за свои деньги, — спокойно произнесла Мария Ивановна. — Но вы ни на секунду не испугались за человека, который старше вас на двадцать с лишним лет. Вы даже не спросили, не порезалась ли я об эти осколки. А я порезалась, Кирилл Андреевич.
Она подняла руку. На ладони был наклеен аккуратный пластырь.
— Мам, это правда? — Илья посмотрел на её руку, и я увидел, как у него заходили желваки на скулах. — Он выгнал тебя, когда ты поранилась?
— Он сказал, что я должна быть благодарна за то, что он не вызвал полицию, — добавила она, пригубив воды из бокала. — И что мои деньги за три недели работы пойдут в счет уплаты за вазу.
— Вот оно как… — Илья медленно встал. — Значит, так. Кирилл Андреевич. Я ведь навел справки перед встречей. Ваша компания — это карточный домик. Вы должны банку «Восток» сорок миллионов. Еще пятнадцать — частным кредиторам. Ваш офис — в залоге. Так?
Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Так вот, — Илья подошел ко мне вплотную. — Утром я собирался подписать договор об инвестировании. Но планы изменились. Час назад мой юрист связался с банком «Восток». Я выкупил ваш долг. Весь. Полностью. Теперь вы должны не банку. Вы должны мне.
— Но… это же хорошо? — я с надеждой посмотрел на него. — Мы договоримся о реструктуризации…
— Нет, Кирилл, — Илья усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Мы не договоримся. Я требую немедленного погашения всей суммы. Прямо сейчас у вас этих денег нет. А значит, завтра утром я запускаю процедуру отчуждения залога. Ваш офис, ваша техника, ваш бренд — всё переходит в мою собственность.
— Вы не можете так поступить! — я вскочил, опрокинув стул. — Это мой бизнес! Я строил его четыре года!
— Мама строила свою жизнь шестьдесят два года, — отрезал Илья. — И вы решили, что имеете право плюнуть ей в душу. Кстати, о вазе. Завтра я пришлю вам счет на три миллиона сто тысяч. Сто тысяч — это моральный ущерб и медицинские расходы на пластырь.
— Илья, может, не надо так жестко? — тихо спросила Мария Ивановна, тронув сына за руку. — Он ведь просто… мелкий человек.
— Нет, мама. Мелкие люди должны знать, что у каждого поступка есть цена. И сегодня Кирилл Андреевич узнает свою.
Я стоял посреди шикарного ресторана в своем дурацком красном пиджаке и понимал, что это конец. Завтра у меня не будет работы. Не будет офиса. Моя машина уйдет с молотка, а Лена… Лена уйдет от меня, как только узнает, что я стал нищим.
— Пожалуйста… — пробормотал я. — Мария Ивановна, простите меня. Я дурак. Я не соображал, что творю. Я верну вам все деньги, я извинюсь перед всем коллективом…
— Перед коллективом вы и так извинитесь, — сказала она, вставая. — Когда будете забирать свои личные вещи. Илья, пойдем. Мне здесь стало душно.
Они вышли из кабинета, оставив меня одного. Я рухнул на стул и уставился на нетронутую икру на тарелке. В голове крутилась только одна мысль: «Три миллиона за вазу. Какая ирония».
Прошел месяц.
Я шел мимо своего бывшего офиса, кутаясь в старую куртку. Машину пришлось продать, чтобы закрыть хотя бы часть мелких хвостов. Лена, как я и ожидал, уехала к матери «подумать о жизни», что на её языке означало — навсегда.
На здании больше не было моей вывески. Вместо неё висел яркий баннер: «Детский развивающий центр «Лучик». Бесплатные кружки для детей из многодетных семей».
В окне первого этажа я увидел Марию Ивановну. Она о чем-то весело разговаривала с группой ребятишек. Она выглядела счастливой. Рядом стояла Вика, моя бывшая секретарша — теперь, видимо, администратор этого центра.
Я хотел было зайти, попросить прощения еще раз — уже искренне, без страха за кошелек. Но ноги не слушались. Я понимал, что мне там не место. Я был тем самым «директором», который ценил вещи выше людей. И этот урок я запомнил на всю жизнь.
Вечером я сидел на кухне в нашей пустой съемной однушке. На столе стоял чай в щербатой кружке. Я смотрел на неё и думал: «А ведь она тоже может разбиться. Но это всего лишь керамика. Главное — не разбиться самому».
В дверь позвонили. Это был курьер. Он протянул мне небольшую коробку.
— Вам просили передать, — сказал он и ушел.
Внутри я нашел конверт и… маленький тюбик суперклея. В записке было написано всего несколько слов: «Склеить можно всё, Кирилл Андреевич. Кроме репутации. Попробуйте начать с чего-то маленького. М.И.».
Я долго крутил тюбик в руках. Потом подошел к окну и посмотрел на ночной город. Где-то там, в свете фонарей, жили тысячи Марий Ивановных и тысячи таких же Кириллов, каким был я. И я очень надеялся, что им не придется терять всё, чтобы просто научиться быть людьми.
Я открыл телефон и начал искать работу. На этот раз — не директором. Начать с нуля было страшно, но, пожалуй, это был единственный способ когда-нибудь снова научиться смотреть себе в зеркало без отвращения.
Кармический бумеранг — штука точная. Он всегда возвращается именно тогда, когда ты меньше всего его ждешь, и бьет ровно в то место, которое ты считал самым защищенным. Моим местом было мое эго. Теперь его не было. И, как ни странно, мне стало легче дышать.