— Наташ, я решила, что ты должна узнать от меня. Мы с Германом встречаемся.
Моя давняя приятельница Лариса стояла у подъезда, эффектно откинув со лба длинные кучерявые волосы. Майское солнце играло на ее короткой юбке, а поза выражала такую легкую самодовольную небрежность, словно она пришла не в гости, а на церемонию вручения медали. Причем медали самой себе.
Мы никогда не были лучшими подругами, скорее из той категории знакомых, что раз в полгода пьют кофе с присказкой «мы же свои». Лариса всегда смотрела на мою жизнь с легким, едва уловимым прищуром. Ей казалось, что моя квартира, моя уверенность и мой (теперь уже бывший) солидный муж достались мне по какой-то несправедливой акции. И вот теперь она явилась с трофеем.
Я поправила подол своего нового платья с желтыми одуванчиками и посмотрела на нее абсолютно спокойно. У меня не было ни ревности, ни обиды. Только вежливый интерес человека, который наблюдает, как кто-то радостно тащит домой тяжелую коробку без гарантии и инструкции.
— С каким Германом? — уточнила я, щурясь от солнца.
— С твоим бывшим, — Лариса победно улыбнулась. — Надеюсь, ты поведешь себя достойно. Все-таки чувства — вещь сложная. Он сказал, что я давно ему нравилась, просто ты его никогда не ценила.
— Ларис, я постараюсь вести себя максимально достойно, — кивнула я. — Только один вопрос для понимания масштаба чувств: он у тебя уже ужинал или пока еще в романтическом периоде?
Лариса намека не поняла. Она решила, что я просто пытаюсь скрыть свою женскую боль под маской сарказма.
— Понимаешь, Наташ, с некоторыми женщинами мужчина раскрывается, — наставительно произнесла она, поправляя сумочку на локте.
— Да, — легко согласилась я. — Особенно если у этой женщины есть свободный диван и привычка жалеть мужчин с тяжелым периодом в жизни.
Лариса фыркнула, развернулась на каблуках и гордо ушла в сторону проспекта.
Я смотрела ей вслед и думала о том, как часто женщины путают ухаживания с банальным поиском жилплощади. Есть одно простое бытовое правило: если мужчина слишком быстро начинает говорить о высоких чувствах, но при этом сразу интересуется, близко ли от вас метро, раскладывается ли диван, и просит оставить «пару вещей, чтобы не таскаться» — это не романтика. Это осторожное заселение.
Моя теория подтвердилась ровно через две недели.
Я сидела на скамейке в нашем тихом дворе и читала книгу, когда рядом тяжело опустилась Лариса. От ее недавней позы победительницы не осталось и следа. Волосы были собраны в небрежный хвост, а лицо выражало крайнюю степень бытового раздражения. Рядом с собой она поставила бумажный пакет.
— Ты почему мне не сказала, какой он на самом деле? — с ходу пошла в атаку приятельница.
— А ты приходила спрашивать? — я закрыла книгу. — Лариса, ты приходила победить.
Приятельница сдулась и устало потерла переносицу.
— Я думала, ты будешь за него бороться, — глухо призналась она. — А он... Наташ, это какой-то кошмар. Он приходит с коробкой самых дешевых эклеров, заводит шарманку: «Ларочка, с тобой я снова чувствую себя мужчиной, мне нужна не роскошь, а тепло». А сам лезет в холодильник!
Я понимающе кивнула. Классический Герман.
— Вчера вообще заявил, что у меня уютная квартира и чувствуется женская душа, — Лариса начала закипать. — А потом спрашивает: «У тебя ключей запасных нет? А то маме сейчас тяжело, ей нужен покой, я бы у тебя пару дней перекантовался, пока вопрос с жильем решу».
— А мама его тебе еще не звонила? — с улыбкой спросила я.
— Звонила! — всплеснула руками Лариса. — Маргарита Васильевна! Щебетала, что я на него так хорошо влияю, что он после меня даже суп не критикует. Говорит: «Вы уж его не обижайте, он ранимый, рубашки ему через марлю гладьте». А потом вдруг выдает: «Он мужчина взрослый, а носки по утрам почему-то все еще ищут мать! Вода по счетчикам крутится, спасу нет. Забирайте его, Ларочка, вдвоем-то жить дешевле!»
Все встало на свои места. Маргарита Васильевна, уставшая от великовозрастного квартиранта, решила проявить чудеса дипломатии и элегантно спихнуть сына на чужую шею.
— За что тут бороться, Ларис? — я посмотрела на ее растерянное лицо. — За мужчину, который ищет не любовь, а розетку для зарядки, горячий ужин и диван без арендной платы?
Лариса замолчала. До нее наконец дошло, что я не проиграла ей в этой гонке. Я просто давно вышла из игры, где главным призом был Герман.
В этот момент со стороны арки показался сам «приз».
Герман шагал уверенно, в свежей рубашке, но образ слегка утяжеляла пухлая спортивная сумка на плече. Увидев нас вдвоем на лавочке, он слегка сбился с шага, но быстро взял себя в руки и натянул на лицо улыбку благородного страдальца.
— Ларочка! А я тебе звоню, звоню, — он подошел ближе, старательно игнорируя меня. — Я тут подумал... Мы ведь взрослые люди. Зачем мне каждый вечер ездить к маме по пробкам? Твое тепло мне сейчас нужнее.
Лариса медленно встала. Она взяла бумажный пакет, который принесла с собой, и решительно всучила его Герману прямо в руки.
— Что это? — растерялся бывший муж.
— Твоя зарядка для телефона. Зубная щетка. И забытые носки, — отчеканила Лариса. — Герман, ты ошибся адресом. У меня здесь не пункт временного размещения мужчин с тяжелым характером.
Лицо Германа вытянулось. Он перевел возмущенный взгляд на меня.
— Это ты ей напела?! — взвился он. — Ты что, Лариса, тоже поддалась Наташиному влиянию?
— Нет, Гера, — Лариса поправила ремешок сумки, и к ней вдруг вернулась ее прежняя уверенность, только теперь уже здоровая. — Просто я наконец посчитала, сколько стоит твоя романтика после ужина. Мне не по карману.
Она развернулась и пошла к выходу со двора, даже не оглянувшись.
Герман остался стоять у клумбы, нелепо прижимая к себе бумажный пакет и спортивную сумку. Тишину двора нарушил резкий звонок его телефона. Бывший муж дергано нажал на кнопку приема.
— Да, мам, — мрачно ответил он в трубку.
Динамик был громким, и я отчетливо услышала голос Маргариты Васильевны:
— Ну что, устроился у своей кучерявой?
— Нет, мам, — Герман пнул носком ботинка камешек на асфальте. — Не устроился.
— Тьфу ты, горе луковое! — раздосадованно рявкнула трубка. — Тогда хлеб домой купи! И смотри, не тот дорогой, с семечками, а обычный. По красной цене!
Я не стала злорадствовать вслух. Я просто встала со скамейки и пошла к своему подъезду.
Чужая зависть — забавная штука. Иногда она сама приносит человеку прямо в руки то, что он долгое время считал чужим невероятным счастьем. А потом очень быстро, буквально за пару недель, выясняется страшная правда. Это было вовсе не счастье. Это был просто Герман с сумкой.