— Ты посмотри на это безобразие. Здесь же по стенкам еще как минимум две полноценные ложки продукта размазано! Зачем так швыряться едой?
Галина Петровна стояла у раковины и брезгливо, но с явным торжеством исследователя, держала двумя пальцами пустую пластиковую баночку из-под клубничного йогурта. Она только что извлекла ее из мусорного ведра, предварительно надев на правую руку шуршащий целлофановый фасовочный пакет. Под тусклым светом единственной маломощной светодиодной лампочки, которую свекровь вкрутила на кухне ради жесточайшей экономии, остатки розовой массы на стенках пластика казались ей неопровержимым доказательством крупного финансового преступления.
Евгения отложила острый нож, которым нарезала помидоры для салата, и медленно повернулась к свекрови. На разделочной доске истекали соком идеально ровные дольки овощей, но аппетит стремительно испарялся, сменяясь глухим, вязким раздражением.
— Я съела ровно столько, сколько хотела, Галина Петровна, — ответила Евгения, стараясь говорить максимально ровно и сухо. — Выгребать остатки чайной ложкой со дна пластика, царапая дно, у меня нет ни времени, ни желания. Баночка пустая. Я выбросила свой собственный мусор в мусорное ведро.
— Твой мусор находится в моей квартире, Евгения, — жестко парировала свекровь, аккуратно откладывая баночку на край столешницы, чтобы позже продемонстрировать ее в качестве вещественного доказательства. — И пока ты живешь под этой крышей, ты обязана уважать труд тех, кто зарабатывает деньги. Это не твой личный йогурт. Это ресурс. А ты относишься к ресурсам с возмутительной халатностью.
Галина Петровна снова наклонилась над ведром, методично раздвигая картофельные очистки и пустые упаковки затянутой в целлофан рукой. Ее движения были точными, выверенными годами постоянного контроля. Евгения молча отвернулась к раковине, взяла поролоновую губку, выдавила на нее каплю моющего средства и открыла кран, чтобы сполоснуть испачканную разделочную доску.
В ту же секунду сухая, жилистая рука свекрови метнулась к смесителю и с силой опустила хромированный рычаг вниз. Вода резко перестала течь, оставив после себя лишь глухой стук в трубах.
— Сначала намыливай всю посуду до единой тарелки, а потом будешь включать воду для ополаскивания, — безапелляционно заявила Галина Петровна, даже не глядя на невестку. — Счетчик крутится со скоростью света. Ты просто спускаешь наши деньги в городскую канализацию. Ты открываешь кран на полную мощность, чтобы помыть одну-единственную доску. Это абсурд и вредительство.
Евгения сжала губку с такой силой, что по пальцам потекла густая мыльная пена. Она резко повернула голову и посмотрела на мужа. Станислав сидел за обеденным столом, методично пережевывая жареную картошку с мясом. Он был полностью поглощен процессом поглощения ужина и совершенно не выглядел человеком, которого хоть немного смущает тот факт, что его мать в данный момент роется в бытовых отходах и перекрывает воду его жене.
— Стас, ты считаешь нормальным то, что сейчас происходит? — требовательно спросила Евгения, обращаясь к затылку мужа. — Твоя мать контролирует каждую каплю воды в кране и проверяет толщину пластика в помойном ведре.
Станислав неторопливо проглотил пищу, аккуратно промокнул губы дешевой серой бумажной салфеткой, разрезанной Галиной Петровной пополам ради экономии, и посмотрел на жену с ленивым снисхождением.
— Женя, ты усложняешь ситуацию на пустом месте и заводишься без повода, — размеренно произнес он, отодвигая пустую тарелку. — Это не контроль, это абсолютно рациональный подход к ведению совместного хозяйства. У мамы огромный опыт планирования бюджета. В ее действиях есть железная, неоспоримая логика. Ты действительно крайне неэффективно используешь воду при мытье посуды, я тоже обращал на это внимание. А выбрасывать продукты, пусть даже на самом дне упаковки — это банальная непрактичность.
— Вот именно, сынок. Абсолютная непрактичность и наплевательское отношение к деньгам, — подхватила Галина Петровна. Она с победоносным видом выпрямилась, держа в зажатых пальцах обрезки сырной корки. — Посмотри сюда, Стас. Посмотри внимательно, как твоя жена срезает края у голландского сыра. Здесь на полмиллиметра больше, чем нужно! Этот кусок можно было пустить на горячие бутерброды, расплавить в микроволновке или потереть в макароны. А она швыряет его в мусор, словно мы миллионеры!
Свекровь подошла к столу и демонстративно положила желтоватые, чуть подсохшие обрезки сыра прямо на салфетку перед Станиславом. Тот внимательно посмотрел на куски, словно изучая сложный инженерный чертеж, затем перевел взгляд на жену.
— Согласись, Женя, срез действительно толстоват, — констатировал муж тоном строгого эксперта-оценщика. — Если сесть и посчитать, сколько таких кусков уходит в отходы за месяц, набегает приличная сумма. Мама права. Нужно быть более внимательной к деталям и не разбрасываться едой. Мы ведь копим на новую машину, каждая копейка в доме должна быть учтена и пущена в дело.
Евгения бросила намыленную губку в раковину. В воздухе отчетливо пахло дешевым стиральным порошком и нарастающим, удушливым абсурдом. Она смотрела на двух взрослых людей, которые всерьез обсуждали рентабельность обрезков засохшего сыра.
— Вы сейчас абсолютно серьезно анализируете кусок сырной корки из мусорного ведра? — чеканя каждое слово, спросила Евгения. — Вы достали его из помойного пакета вместе с картофельными очистками, положили на обеденный стол и высчитываете его себестоимость?
— Мы анализируем твое безответственное отношение к семейному бюджету! — резко повысила голос Галина Петровна, рывком стягивая целлофановый пакет с руки и бросая его на стол рядом с сыром. — Твоя привычка транжирить ресурсы переходит всякие рамки допустимого. Вчера ты оставила включенным свет в коридоре на целых сорок минут, пока сидела в ванной. Я специально стояла с часами и засекала время. Электричество жгло просто так. Ты не выключаешь телевизор в комнате, когда выходишь на балкон. Ты наливаешь полный чайник воды, чтобы выпить одну жалкую чашку кофе, заставляя счетчик крутиться вхолостую!
— Я оплачиваю ровно половину квитанции за все коммунальные услуги в этом доме, — ответила Евгения, упираясь руками в край столешницы и подаваясь вперед. — Мы со Стасом каждый месяц переводим вам оговоренную сумму за свет, воду и отопление. И продукты мы покупаем исключительно за свой счет на наши зарплаты. Какая вам разница, сколько воды я наливаю в чайник, если я за нее плачу из собственного кармана?
— Вы платите за факт проживания, а не за право бездумно растрачивать ресурсы в моей квартире! — парировала свекровь, агрессивно скрещивая руки на груди. — Если ты платишь половину, это не дает тебе права лить воду водопадами и выбрасывать пригодную пищу на помойку. Деньги моего сына — это тоже наши деньги. И я не позволю спускать их в трубу из-за твоей городской безалаберности.
Станислав медленно кивнул, полностью одобряя и поддерживая позицию матери. Он взял деревянную зубочистку из стаканчика и начал методично ковыряться в зубах, явно считая конфликт полностью исчерпанным в их пользу. Евгения неотрывно смотрела на мужа, осознавая, что в этой квартире она абсолютно одна против выстроенной годами системы тотального бытового террора.
— Пакеты ставь на обувной пуфик, а кассовый чек давай сюда немедленно, пока ты его не скомкала и не выбросила, — безапелляционным тоном скомандовала Галина Петровна, преграждая Евгении путь вглубь коридора.
Евгения только успела провернуть ключ в замке и переступить порог, держа в обеих руках тяжелые пластиковые пакеты с продуктами. Свекровь уже стояла в прихожей, вытянувшись по стойке смирно, словно таможенный инспектор на пропускном пункте. Ее правая рука была требовательно протянута вперед, ладонь раскрыта в ожидании документа.
— Добрый вечер, Галина Петровна. Дайте мне хотя бы снять верхнюю одежду и разуться, — устало ответила Евгения, опуская пакеты на мягкую обивку пуфика. Пальцы ныли от впившихся пластиковых ручек.
— Обувь подождет. Сначала финансовая отчетность, — свекровь сделала шаг вперед и, не дожидаясь ответа, сама бесцеремонно запустила руку в правый карман пальто невестки, извлекая оттуда длинную белую ленту магазинного чека.
Евгения замерла, сбрасывая сапоги. Тотальный контроль перешел на новый уровень физического вторжения, но скандалить прямо в пороге из-за бумажки не было сил. Галина Петровна тем временем извлекла из кармана домашнего халата очки в толстой роговой оправе, водрузила их на переносицу и принялась скрупулезно изучать напечатанные строки, беззвучно шевеля губами.
— Молоко пастеризованное, отборное, жирность четыре процента... Сто шестьдесят рублей за бутылку, — прочитала свекровь вслух, и ее голос мгновенно приобрел металлические, обвинительные нотки. — Ты взяла две бутылки. Триста двадцать рублей на ветер. В соседнем дискаунтере продается отличное молоко в мягких пакетах по пятьдесят пять рублей. Зачем ты покупаешь эту элитную дрянь в стекле?
— Затем, что я хочу пить нормальное молоко, а не подкрашенную мелом воду из мягкого пластика, — холодно ответила Евгения, вешая пальто на крючок. — Я зарабатываю достаточно, чтобы не травиться дешевыми суррогатами.
— Ты зарабатываешь для семьи, а не для удовлетворения своих барских замашек! — отрезала Галина Петровна, не отрывая взгляда от чека. — Хлеб зерновой с семечками... Девяносто рублей! Рядом на полке всегда лежит социальный батон за двадцать восемь. Это абсолютно неоправданное расточительство. Ты пускаешь нашу семью по миру своими ежедневными переплатами!
Свекровь резко опустила чек и подошла к пуфику. Она начала методично, двумя руками выкладывать продукты на поверхность комода, инспектируя каждую упаковку. Кусок охлажденной говядины был встречен недовольным цоканьем языка, пачка сливочного масла подверглась проверке на вес, а упаковка дорогого чая вызвала тяжелый, мученический вздох.
Внезапно пальцы Галины Петровны нащупали на самом дне второго пакета небольшой твердый предмет. Она извлекла на свет матовый черный футляр. Секунду свекровь смотрела на него, не понимая предназначения, а затем резким движением сняла колпачок. Показался ярко-красный стик губной помады.
— Это что такое? — прошипела Галина Петровна, поднимая помаду на уровень глаз невестки. Лицо свекрови пошло красными пятнами от подступающего гнева. — Я не видела этой позиции в продуктовом чеке.
— Это губная помада. Я купила ее в косметическом отделе на первом этаже торгового центра, — ровным, лишенным эмоций тоном пояснила Евгения, забирая футляр из рук свекрови. — Чек от нее остался в магазине.
— Сколько она стоит? Отвечай немедленно! — голос Галины Петровны сорвался на визгливый крик, эхом разлетевшийся по тесной прихожей.
Из гостиной, привлеченный шумом, вышел Станислав. Он был в домашних спортивных штанах и растянутой футболке, держа в руке телевизионный пульт.
— Две с половиной тысячи рублей. Это профессиональная косметика, — глядя прямо в глаза мужу, а не свекрови, произнесла Евгения.
Галина Петровна театрально схватилась за грудь, словно ей нанесли удар ножом.
— Две тысячи пятьсот рублей за кусок цветного жира для губ?! — заорала свекровь, обращаясь к сыну. — Стас, ты слышишь, что она говорит?! Мы экономим на воде, мы высчитываем каждый киловатт света, мы собираем на новый автомобиль, а твоя жена спускает гигантские суммы на какую-то мазню! Это саботаж! Она намеренно саботирует наш семейный бюджет!
Станислав не стал одергивать мать. Вместо этого он подошел к комоду, взял оставленный там продуктовый чек и быстро пробежался по нему глазами. Его лицо приняло сосредоточенное, расчетливое выражение.
— Женя, мама абсолютно права, — сухо констатировал муж, постукивая пультом по ладони. — Давай посчитаем математически. Переплата за премиальные продукты в этом пакете составляет примерно четыреста рублей. Плюс твоя помада за две пятьсот. Итого, почти три тысячи рублей изъято из нашего общего котла за один вечер на абсолютно необязательные нужды. Ты понимаешь, что такими темпами мы никогда не закроем наши финансовые цели?
— Наши финансовые цели? — переспросила Евгения. Внутри нее словно лопнула невидимая струна, удерживающая остатки терпения. — Стас, я купила помаду на свою премию, которую мне перевели сегодня утром. Я не взяла ни копейки из тех денег, что мы откладываем. Я полностью оплатила эти продукты со своей карточки. В чем именно заключается мой саботаж? В том, что я посмела потратить свои заработанные деньги на себя?
— В браке не существует понятия «твои заработанные деньги», — жестко, с интонацией школьного завуча, произнес Станислав. — Есть единый бюджет. И любая трата мимо этого бюджета является прямым ущербом для семьи. Ты поступила как безответственный подросток, добравшийся до копилки.
— Эта женщина не приспособлена к нормальной семейной жизни! — подлила масла в огонь Галина Петровна, указывая на Евгению скрюченным пальцем. — Она эгоистка. Ее интересует только собственный внешний вид и дорогой чай. Завтра же ты отдашь мне все свои банковские карты. Я лично буду выдавать тебе фиксированную сумму на проезд и обеды. Иначе мы с вами пойдем по миру с протянутой рукой!
Евгения переводила взгляд с разъяренной, требующей тотального финансового подчинения свекрови на мужа, который стоял рядом с ней, полностью разделяя этот абсурдный диктат. В прихожей отчетливо пахло не свежим хлебом и мясом, а затхлой, бескомпромиссной жадностью, которая сожрала этих людей изнутри.
— Ты решила устроить показательное выступление с собиранием вещей из-за того, что тебе аргументированно указали на твои же ошибки? — насмешливо произнес Станислав, прислонившись плечом к дверному косяку спальни.
В комнате царил полумрак. Из соображений строжайшей экономии Галина Петровна давно выкрутила из центральной люстры три лампочки из пяти, оставив лишь две тусклые спирали. Они давали мертвенный, желтоватый свет, едва освещая пространство. Батареи центрального отопления были прикручены вентилями на самый минимум — еще одно незыблемое правило этого дома, заставлявшее спать под двумя тяжелыми шерстяными одеялами, лишь бы не переплачивать городским теплосетям лишние рубли по счетчику.
Евгения не удостоила мужа взглядом. Она достала с верхней полки шкафа вместительную темно-синюю дорожную сумку, бросила ее на жесткий матрас и с металлическим щелчком расстегнула молнию. Внутри нее царила абсолютная, ледяная ясность. Она методично снимала с деревянных вешалок свои блузки, аккуратно сворачивала их и укладывала на дно сумки. Движения были четкими, выверенными, без малейшей суеты. Следом в сумку отправились плотные джинсы, несколько объемных свитеров и стопка повседневной одежды.
— Прекращай этот детский сад, Женя. Ты ведешь себя крайне незрело, — продолжил Станислав, складывая руки на груди. Тон его оставался ровным, поучающим, словно он отчитывал нерадивую студентку, завалившую профильный экзамен. — Мама обладает колоссальным жизненным опытом. Она выстроила идеальную систему распределения доходов, при которой ни одна копейка не пропадает зря. А ты со своим потребительским отношением к жизни просто не умеешь вести бюджет. Тебе прямо указали на очевидные финансовые прорехи: элитные продукты, бессмысленная дорогая косметика, неоправданный расход электроэнергии. Вместо того чтобы прислушаться, проанализировать свои траты и сделать выводы, ты начинаешь паковать чемоданы. Это смешно и глупо.
Евгения подошла к комоду, выдвинула верхний ящик и принялась перекладывать вещи.
— Ваша идеальная система — это клинический диагноз, Стас. Это не разумная экономия, это прогрессирующая бытовая паранойя, — сухо ответила она, отправляя белье в боковой карман сумки. — Я работаю ведущим специалистом в крупной компании, я зарабатываю хорошие деньги, но возвращаясь в эту квартиру, я должна оправдываться за кусок сыра, лишнюю чашку кофе и включенную лампочку. Я не собираюсь больше участвовать в вашем семейном эксперименте по выживанию в условиях искусственно созданной нищеты. Вы превратили нормальную жизнь в бесконечный, душный бухгалтерский отчет.
— Никто не заставляет тебя нищенствовать. От тебя требуется лишь соблюдение жесткой финансовой дисциплины, — парировал муж, отрываясь от дверного косяка и делая шаг вглубь спальни. — Ты должна понимать, что жизнь под одной крышей с моими родителями подразумевает полное подчинение нашим правилам оптимизации расходов. И если мама считает, что твои траты нецелесообразны, значит, так оно и есть. Она видит всю картину целиком. Тебе действительно стоит передать ей управление твоими финансами, как она и предложила в коридоре. Она сохранит твои же деньги для нашего общего будущего. Завтра утром ты отдашь маме банковские карты, начнешь получать фиксированную сумму на проезд, и мы закроем этот неприятный инцидент.
Евгения замерла, сжимая в руках флакон туалетной воды. Она медленно положила тяжелое стекло поверх сложенных вещей, выпрямилась и повернулась к мужу. В ее взгляде не было ни капли тепла — только концентрированная, тяжелая усталость от этого непробиваемого безумия.
— Твоя мать требует, чтобы я отдавала ей чеки из магазина и отчитывалась за каждый купленный йогурт! Мы платим половину коммуналки и сами себя кормим! Она назвала меня транжирой за новую помаду! Я не собираюсь следовать экономии твоей жадной семейки! Всё, хватит! Мы переезжаем, я больше ни дня не останусь в этом дурдоме! – кричала жена на мужа.
Станислав даже не дрогнул от ее крика. Лицо его окончательно окаменело, а в глазах появилось выражение глубокого, искреннего презрения к человеку, который отказывается понимать простейшие математические истины. Он засунул руки в глубокие карманы домашних штанов и чуть склонил голову набок.
— Никуда мы не переезжаем, — отчеканил он с железобетонной уверенностью. — Платить сорок или пятьдесят тысяч в месяц чужому дяде за съемную квартиру, когда у нас есть бесплатные квадратные метры — это преступление против здравого смысла. Это финансовое самоубийство, на которое я никогда не пойду. Ты предлагаешь выкинуть полмиллиона рублей в год просто ради того, чтобы ты могла безлимитно лить горячую воду в ванной, покупать свои красные помады без маминого надзора и не отчитываться за продукты? Этого не будет, Евгения. Я не позволю рушить мои планы на покупку нового кроссовера из-за твоих эгоистичных капризов. Мой капитал останется в этой семье.
— Твои планы, Стас. Твой кроссовер. Твой капитал, — эхом отозвалась Евгения.
Она сгребла с туалетного столика оставшуюся косметику, бросила ее в сумку и рывком застегнула массивную молнию. Металлические зубья сошлись с резким, скрежещущим звуком, словно подводя финальную черту под их браком.
— В этой квартире давно нет слова «мы». Здесь есть только ты, твоя мать и маниакальная жажда копить бумажки, пересчитывая граммы мяса и обрезки из помойного ведра. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал жить в этом бетонном склепе, где каждое действие измеряется чеками и счетчиками. А я выбираю уйти отсюда в нормальную реальность.
— Если ты сейчас выйдешь с этой сумкой за порог, ты перечеркнешь все, — холодно предупредил Станислав, наблюдая, как жена перекидывает длинный ремень через плечо. — Я не стану за тобой бегать. Ты останешься одна со своими завышенными амбициями и растраченными впустую деньгами. Жить одной в съемной конуре и полностью оплачивать коммуналку — это далеко не тот уровень, к которому ты здесь привыкла. Ты приползешь обратно, когда поймешь, сколько стоит реальная жизнь без нашей грамотной оптимизации.
— Завтра утром я сниму нормальную квартиру, Стас. И первый же чек за аренду станет самым радостным вложением в моей жизни, — отрезала Евгения.
Она крепко взяла тяжелую сумку за короткие ручки, обогнула неподвижно стоящего мужа и решительным шагом направилась к выходу из тускло освещенной спальни.
— Куда это ты намылилась с вещами на ночь глядя? — резким, скрипучим тоном поинтересовалась Галина Петровна.
Она стояла в узком коридоре, монументально перегородив собой доступ к массивной металлической входной двери. На ней был всё тот же выцветший байковый халат, а сухие жилистые руки властно упирались в бока. Свекровь явно никуда не собиралась уходить, превратив прихожую в непреодолимый блокпост.
— Я покидаю вашу жилплощадь, Галина Петровна, — ровно ответила Евгения, опуская тяжелую спортивную сумку на линолеум. — Отойдите от двери, дайте мне пройти.
— Пройдешь, когда мы проведем полный финансовый расчет, — безапелляционно заявила свекровь, не сдвинувшись ни на миллиметр. — Ты уходишь, но продукты, которые ты принесла полчаса назад, остаются здесь. Я уже внесла их в нашу приходно-расходную ведомость на эту неделю, и они жестко заложены в бюджет семьи. Молоко, хлеб, мясо, масло и чай сейчас же отправятся в холодильник. Это общая собственность.
Евгения усмехнулась, чувствуя, как абсурд происходящего достигает своего абсолютного, ничем не прикрытого дна.
— Я купила их на свои личные деньги, полностью оплатив весь чек. С какой стати я должна оставлять их вам?
— С такой стати, что ты весь текущий месяц потребляла наши ресурсы сверх установленной нормы! — Галина Петровна вытащила из кармана халата сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку и развернула его прямо перед лицом невестки. Лист был испещрен мелкими цифрами, колонками и подсчетами, выполненными синей шариковой ручкой. — Я специально вела хронометраж твоего пребывания в ванной комнате. Ты мылась в среднем на восемь минут дольше положенного. Ты вылила лишние два куба горячей воды. Плюс колоссальный перерасход электроэнергии из-за твоего фена, которым ты сушишь волосы каждое утро, хотя могла бы вставать пораньше и сушить их естественным путем. По моим точным подсчетам, ты должна внести в семейный фонд еще тысячу четыреста тридцать рублей. Купленные тобой продукты как раз покроют часть твоего долга.
Из спальни в коридор вышел Станислав. Он подошел к матери и встал рядом с ней плечом к плечу, образуя единый фронт обороны их финансовых интересов. Лицо мужа выражало абсолютную уверенность в собственной непогрешимой правоте.
— Женя, мама абсолютно корректна в своих расчетах, — менторским тоном произнес Станислав, глядя на жену сверху вниз. — Ты уходишь по собственной инициативе, расторгая наши устные договоренности о совместном ведении быта. Следовательно, ты обязана компенсировать нанесенный ущерб. И раз уж мы перешли к точной математике, я прошу тебя вернуть мне двести пятьдесят рублей. Вчера вечером я купил большую упаковку стирального порошка по акции. Я заплатил пятьсот рублей из своей заначки. Порошок покупался для стирки наших общих вещей. Раз ты съезжаешь, твоя половина стоимости должна быть немедленно компенсирована мне наличными.
Евгения смотрела на мужа. Человека, с которым она планировала строить семью, заводить детей, делить радости и горести. Сейчас перед ней стоял мелочный, расчетливый потребитель, всерьез требующий вернуть двести пятьдесят рублей за стиральный порошок, стоя над исписанным списком с хронометражем ее пребывания в душе.
— Ты требуешь с меня половину стоимости акционного стирального порошка? — медленно проговорила Евгения, словно пробуя эти нелепые слова на вкус. — Прямо сейчас, когда я ухожу от тебя с вещами?
— Это вопрос принципа и строгой финансовой справедливости, — невозмутимо ответил Станислав, протягивая вперед раскрытую ладонь. — Деньги должны быть учтены. Я не собираюсь дарить тебе свои средства просто потому, что у тебя испортилось настроение.
Галина Петровна одобрительно закивала головой, не сводя колючего взгляда с невестки.
— И продукты не забудь выложить из пакетов, — добавила она, требовательно постукивая ногтем по своему тетрадному листу. — Мясо уже начало размораживаться, его нужно срочно убрать в морозильную камеру. Иначе оно пустит сок и испортится, а это будет очередной прямой убыток исключительно по твоей вине.
Евгения молча расстегнула боковой карман своей сумки. Она достала кожаный кошелек, открыла его и извлекла оттуда одну крупную красную купюру номиналом в пять тысяч рублей.
Она не стала бросать деньги в лицо мужу или швырять их на пол. Она аккуратно, подчеркнуто брезгливым жестом положила купюру на поверхность обувного комода, рядом с теми самыми злополучными пакетами из супермаркета.
— Здесь пять тысяч, — чеканя каждый слог, произнесла Евгения. — Этого хватит с лихвой. За стиральный порошок. За воду, которую я посмела вылить на себя в вашем душе. За свет от моего фена. За хлеб, мясо, молоко и чай, которые лежат в этих пакетах. И даже за тот кусок сырной корки, который вы сегодня вытащили из помойного ведра. Оставьте себе сдачу, Стас. Купишь на нее еще один рулон серых салфеток и разрежешь их пополам для большей экономии.
Станислав моментально опустил взгляд на тумбочку. Его пальцы рефлекторно дернулись в сторону лежащей купюры, но он сдержал себя, продолжая стоять с каменным лицом. Галина Петровна, напротив, не скрывала жадного интереса: она тут же придвинулась вплотную к комоду, словно охраняя внезапно свалившуюся на них прибыль от посторонних посягательств.
— Отойдите от двери, — повторила Евгения, подхватывая сумку с пола. Голос ее был твердым, как ледяная сталь.
На этот раз Галина Петровна сделала шаг в сторону. Пять тысяч рублей сработали лучше любых логических аргументов, полностью удовлетворив ее бухгалтерские амбиции. Станислав тоже отступил, молча провожая взглядом бывшую жену.
Евгения протянула руку, с силой повернула тугой язычок дверного замка и нажала на массивную ручку. Дверь поддалась, впуская в затхлую, пропахшую старыми вещами прихожую прохладный сквозняк из подъезда. Она перешагнула порог, не оборачиваясь назад. Там оставались два человека, которые прямо сейчас начнут делить оставленную ею красную бумажку и скрупулезно высчитывать, сколько именно рублей они заработали на этом скандале.
Она вызвала лифт, глядя на мигающие цифры этажей. Воздух вокруг казался невероятно чистым и свободным от чужого контроля…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ