Я, как человек, имеющий несчастье жить за невысоким плетнем от семейства Жаботинских, официально заявляю: если вы думаете, что ваша жизнь полна стресса, значит, вы никогда не видели, как главный редактор глянцевого журнала пытается организовать логистику выгула живого барана в условиях репетиции трагедии Гамлет. Село Перепеличье — место тихое, приличное, до прошлого четверга здесь самым громким событием считалась битва почтальонши с гусем. Но тут наступило лето. Холодное, промозглое лето, когда в июле ты надеваешь два свитера и всерьёз задумываешься о том, не начать ли топить печь паркетом, потому что плюс четырнадцать — это не отпуск, это криокамера.
Жаботинские — люди высокого полета, но специфического приземления. Глава семьи, Аркадий, палеонтолог. Человек, который смотрит на мир как на совокупность окаменелостей, которые просто еще не успели хорошенько просохнуть. Его супруга, Элеонора, рулит журналом Шик и Блеск. Она даже за малиной в огород выходит так, будто за углом ее поджидает папарацци из Вог, хотя единственное, что ее там поджидает — это мои невыспавшиеся глаза и сорняки. И вот представьте: этот союз высокого штиля и доисторической пыли решает провести каникулы в нашем Перепеличье.
В тот памятный вторник я сидел на крыльце, кутался в старую фуфайку и пытался согреть руки о чашку чая. Над забором Жаботинских клубился туман, а из-за дома доносились странные звуки. Сначала я подумал, что Аркадий нашел в огороде скелет диплодока, но звук был слишком ритмичным.
— Это не концептуально! — раздался звонкий голос старшей дочери, Алины. — Папа, поверни череп левее. Свет падает так, что у Йорика получается лицо как у налогового инспектора. Мне нужен контент для сторис, а не репортаж из сельской поликлиники!
Я присмотрелся. Аркадий, одетый в штормовку, поверх которой был намотан шарф толщиной с ногу мамонта, стоял посреди газона. В руках он держал лазерный дальномер Bosch, который приобрел на прошлой неделе для измерения параметров воображаемого раскопа, но сейчас использовал его для разметки театральных мизансцен.
— Алина, — глухо отозвался Аркадий, — этот предмет, который ты называешь Йориком, на самом деле является фрагментом тазовой кости ископаемого бизона. Если я поверну его левее, мы нарушим анатомическую логику. Гамлет не может разговаривать с тазом бизона так, будто это голова его друга. Это палеонтологический оксюморон.
— Папа, — вздохнула Алина, не отрываясь от смартфона, — моим подписчикам плевать на бизонов. Им нужен вайб. Гамлет страдает. Батя страдает. Все страдают. Это тренд.
В этот момент на крыльцо вышла Элеонора в шелковом халате, поверх которого была наброшена мужская куртка. В руках она держала айфон и выглядела так, будто собирается уволить всё человечество.
— Аркадий, почему по двору бегают дети в лосинах? — ледяным тоном спросила она. — И почему один из них пытается привязать занавеску к нашей яблоне?
— Это театральный кружок, Эля, — пояснил муж, сверяясь с показаниями дальномера. — Алина пригласила их репетировать. В школе ремонт, в доме культуры прорвало трубу, а у нас, цитирую, аутентичная серая хмарь, идеально подходящая для датского королевства.
— Хмарь у нас действительно аутентичная, — Элеонора поежилась. — У меня в редакции даже во время сдачи номера меньше хаоса. Кстати, ты видел младшую?
Младшая, шестилетняя Маша, выкатилась из-за сарая как маленький розовый колобок. Маша была патологическим оптимистом. В этой семье, где все постоянно что-то анализировали или отрицали, она была единственным источником немотивированного счастья.
— Мама! — закричала Маша, сияя как начищенный самовар. — Смотри, какой червяк! Он такой грустный, потому что у него нет ножек, но я обещала ему, что он станет бабочкой!
— Маша, червяки не становятся бабочками, — подала голос средняя дочь, Соня, выходя из тени раскидистой ивы. Соня в свои двенадцать лет твердо знала, что правительство скрывает правду об инопланетянах, а огурцы на грядках — это датчики слежения рептилоидов. — Это биологическая ложь, навязанная нам системой. Червяки — это подземные зонды. Они передают данные о составе почвы в центр управления на Марсе.
— Всё равно он милый! — радостно возразила Маша. — Он улыбается!
— Он не улыбается, у него просто такая складка тела, — отрезала Соня. — Папа, ты зафиксировал аномальное свечение над сараем в два часа ночи? Я уверена, что это был малый разведывательный дрон Альфы Центавра.
— Сонечка, это был фонарик соседа, который искал кота, — вздохнул Аркадий. — Пожалуйста, не путай астрофизику с бытовым алкоголизмом.
И тут случилось то, что превратило этот странный день в историческое событие. К воротам Жаботинских подкатил старый, видавший виды УАЗик, из которого, обдавая округу запахом степи и солярки, вышел мужчина необъятных размеров. На нем была кепка с надписью Кубань — житница России и широкая улыбка. Это был Степан, троюродный брат Элеоноры, фермер, который решил, что лучший способ провести отпуск — это навестить столичную родню в их северной ссылке.
— Элеонора! Аркаша! — взревел Степан, так что с крыши слетели последние капли росы. — Здорово, палеонтологи! Чтой-то вы тут мерзнете? Я вам тут гостинец привез, чтоб не голодали в своих ледниках!
Степан подошел к задней двери УАЗика, распахнул её, и на свет божий, упираясь всеми четырьмя копытами, явился огромный, кудрявый и крайне недовольный баран.
— Знакомьтесь, — гордо объявил Степан. — Борис. Порода — огонь, мясо — песня. Я думал его на шашлык, но он такой душевный оказался, что решил вам его живьем доставить. Пусть на лужайке пасется, глаз радует.
Элеонора медленно присела на ступеньку.
— Степан, — прошептала она. — Это баран.
— Ну не жираф же! — хохотнул фермер. — Гляди, какие рога! Прямо как у твоего Аркаши... в смысле, такие же крепкие! Борис, не горбись, ты в гостях!
Баран Борис издал звук, средний между гудком парохода и криком раненого мамонта, и немедленно направился к театральному кружку, который в этот момент пытался изобразить похороны Офелии в малиннике.
— О боже! — закричала Алина, мгновенно вскидывая телефон. — Ребята, это гениально! Это метафора! Жертвенное животное в контексте экзистенциального кризиса принца Датского! Степан, вы — гений продюсирования!
— Чего? — не понял Степан. — Я просто барана привез. Ему трава нужна и чтоб его по лбу не били, он этого не любит.
— Папа, — Соня подошла к барану и внимательно посмотрела ему в глаза. — Ты видишь его зрачки? Они прямоугольные. Это не земное существо. Это биологический передатчик. Баран-шпион. Я буду за ним следить.
— Барашек! — Маша бросилась к Борису и попыталась обнять его за шею. — Он такой пушистый! Он приехал из страны облаков!
Аркадий тем временем пытался применить свой лазерный дальномер к барану.
— Любопытный экземпляр, — пробормотал он. — Окружность рога указывает на избыток кальция в рационе. Степан, а он не кусается?
— Он не кусается, он бодается, — уточнил Степан. — Но только если ты ему не нравишься. А вообще, пацаны, где у вас тут мангал? Я сейчас такой маринад сделаю, у вас все кости в огороде оживут.
— Никаких мангалов! — отрезала Элеонора, обретая привычный командный голос. — У нас здесь репетиция классики. Степан, привяжи своего... Бориса к забору. И надень что-нибудь приличное, к нам сейчас приедет учительница литературы, она ставит этот спектакль.
Но привязать Бориса оказалось задачей не из легких. Баран, почувствовав свободу и холодный подмосковный воздух, решил, что он — вожак этой странной стаи двуногих. Он ловко увернулся от Степана, проскочил мимо Аркадия и с разбегу влетел в самую гущу репетиции. В этот момент Гамлет — худенький мальчик в черных колготках и свитере с высоким горлом — как раз произносил свое знаменитое «Быть или не быть».
Борис посмотрел на Гамлета. Гамлет посмотрел на Бориса.
— Бе-е-е! — веско сказал баран, выразив, кажется, всё свое мнение о современной трактовке классики.
— Это знак! — закричала Алина. — Это голос судьбы! Борис будет играть Призрака отца Гамлета!
— Алина, не говори ерунды, — попытался вмешаться Аркадий. — Призрак — это дух, а не парнокопытное весом в восемьдесят килограммов. Это нарушает историческую достоверность.
— Папа, историческая достоверность — это твой отдел древностей, — отмахнулась дочь. — А у нас постмодернизм. Степан, вы сможете заставить его стоять смирно, пока Гамлет будет с ним разговаривать?
Степан почесал затылок.
— Ну, если ему в морду сунуть ведро с овсом, он и Гитлера выслушает. Только овса у вас тут нет, я смотрю. Придется на сухари ловить.
И вот началась репетиция. Это было зрелище, которое я не забуду до конца своих дней. Представьте: серый, свинцовый день, мелкая морось, температура такая, что изо рта идет пар. Посреди газона стоит баран, которого Степан придерживает за хвост, маскируясь за кустом сирени. Перед бараном стоит мальчик в колготках, дрожащий от холода, и пытается вещать о тлене бытия. Рядом Аркадий с лазерным дальномером замеряет расстояние от «Призрака» до «Принца», чтобы, не дай бог, Борис не боднул датскую монархию раньше времени.
Элеонора в это время пыталась организовать фуршет из того, что было в холодильнике, периодически выкрикивая:
— Алина, убери из кадра банку с огурцами! Это не гламурно! Это разрушает эстетику минимализма!
— Мама, это не огурцы, это артефакты прошлой цивилизации! — кричала в ответ Алина, кружась вокруг актеров с селфи-палкой. — Соня, отойди от барана, ты загораживаешь свет!
— Я не загораживаю, я сканирую его биополе! — огрызалась Соня. — У него за левым ухом явно вживлен микрочип. Он только что подмигнул в сторону Москвы. Наверное, передает шифровку в Кремль!
— Он просто моргнул, Соня! — радовалась Маша. — Ему весело! Смотрите, он улыбается!
Ситуация накалилась, когда из-за угла дома появилась учительница литературы, Маргарита Павловна — женщина строгих правил и необъятной прически. Когда она увидела барана в роли Призрака, её лицо приобрело цвет того самого свинцового неба.
— Что здесь происходит? — ледяным тоном спросила она. — Алина, я просила подготовить декорации, а не зоопарк.
— Маргарита Павловна, это новое слово в искусстве! — Алина подлетела к ней. — Посмотрите на эту фактуру! Эта шерсть, эти глаза... Это же воплощение первобытного ужаса, который испытывает Гамлет перед неизвестностью!
— Этот ужас сейчас съест мою методичку! — вскрикнула учительница, когда Борис, воспользовавшись тем, что Степан отвлекся на пролетающую мимо муху, потянулся к папке в её руках.
— А ну, пошел, окаянный! — Степан дернул барана за ошейник. — Ты чего, Боря? Это же литература, её нельзя жрать, от неё изжога бывает!
В этот момент погода решила, что июль — это слишком тепло, и зарядил настоящий, холодный ливень. Все бросились в дом. Представьте себе картину: небольшая гостиная Жаботинских, набитая подростками в исторических костюмах, палеонтолог с дальномером, главред в шелках, конспиролог, оптимист, фермер с Кубани и... баран.
Борис, оказавшись в тепле, почувствовал себя хозяином положения. Он немедленно обслюнявил край дизайнерского дивана и попытался боднуть торшер, который, по его мнению, подозрительно на него смотрел.
— Аркадий, сделай что-нибудь! — взвизгнула Элеонора. — Он разрушит мой интерьер! Этот диван стоит как бюджет небольшого палеонтологического музея!
— Я пытаюсь, Эля! — Аркадий направил лазерный луч на пол перед бараном. — Я пытаюсь отвлечь его внимание световым пятном. Это должно сработать на инстинктивном уровне.
Борис посмотрел на красную точку, потом на Аркадия, потом снова на точку. Кажется, в его бараньем мозгу пронеслась мысль: «Серьезно? Ты думаешь, я кот?». И он с удвоенной энергией принялся жевать занавеску.
— Так, — сказал Степан, выходя из кухни с огромным куском хлеба, густо посыпанным солью. — Отставить панику. С животными надо уметь разговаривать. Боря, иди сюда, мой золотой. Гляди, что у дяди Степы есть.
Степан уселся на пол, прямо на ковер, и начал что-то негромко приговаривать на южном диалекте. И случилось чудо. Борис перестал жевать занавеску, подошел к фермеру и положил голову ему на колено. Все замерли.
— Вот так-то, — ласково сказал Степан. — Ему просто скучно было. Вы его как экспонат используете, а он личность. Ему признание нужно.
— Это невероятный кадр! — прошептала Алина, снимая сцену. — Человек и природа. Конфликт цивилизации и первобытных инстинктов.
Но проблема не была решена. Маргарита Павловна сидела на стуле, поджав губы.
— Репетиция сорвана, — констатировала она. — У нас через три дня выступление в районном центре, а у нас вместо декораций — баран, который ест реквизит. Где мы возьмем замок Эльсинор? Где мы возьмем туман? Где мы возьмем...
И тут Степан проявил ту самую полезность, которой от него никто не ожидал.
— Замок, говорите? — он хитро прищурился. — А ну-ка, Аркаша, где твои эти инструменты? Давай-ка сюда свой дальномер и ту штуку, что ты в гараже прятал.
Аркадий оживился.
— Ты имеешь в виду пневматический молоток и набор профессиональных лазерных уровней?
— Их самых. И еще у меня в УАЗике пара рулонов строительной пленки завалялась и генератор. Мы сейчас такой Эльсинор забабахаем — Гамлет сам поверит, что он принц, а не школьник в колготах.
Следующие три часа Перепеличье наблюдало невиданное. Фермер и палеонтолог, объединив усилия, строили замок. Аркадий, используя свои знания о строении древних сооружений, вычислял углы наклона «стен» из пленки, а Степан с ловкостью фокусника орудовал инструментами. В качестве «камней» пошли старые ящики из-под яблок, которые Аркадий мастерски обклеил остатками обоев с фактурой дикого камня.
— Аркадий, здесь нужно сместить ось на пять градусов, — командовал Степан. — Чтобы тень падала как в склепе.
— Принято, Степан. Лазерный уровень показывает отклонение в три миллиметра. Сейчас подкорректируем.
Элеонора, глядя на этот творческий союз, внезапно перестала злиться. Она достала из своих запасов несколько баллончиков с серебристой краской и начала придавать пленке металлический блеск.
— Если добавить вот здесь немного индиго, — бормотала она, — получится эффект лунного света. Алина, тащи свои кольцевые лампы, будем выставлять свет по канонам высокой моды.
Даже Соня нашла себе дело. Она обклеила углы «замка» фольгой, утверждая, что это создаст экран, блокирующий сигналы инопланетян, чтобы те не украли сценарий. Маша просто бегала вокруг и кричала: «У нас настоящий замок! Мы теперь короли!».
Кульминация наступила вечером, когда дождь утих, оставив после себя густой, настоящий перепеличенский туман. Степан завел свой генератор, Аркадий включил лазерную подсветку, которая в тумане превратилась в магические лучи, а Элеонора направила свет так, что обычные ящики превратились в грозные бастионы.
В центре этого великолепия стоял Борис. Его накрыли старой серой шалью Элеоноры, и в свете прожекторов он действительно выглядел как нечто потустороннее. Когда Гамлет вышел на сцену и произнес первые слова, в наступившей тишине Борис вдруг тихо и очень печально вздохнул.
— Гениально! — прошептала Маргарита Павловна, вытирая слезу. — Какая экспрессия! Какое понимание материала!
Алина снимала всё это, не отрываясь. Её телефон буквально дымился от количества сторис.
— Ребята, — шептала она в экран, — вы не поверите. Это лучший Гамлет в истории. У нас тут палеонтологический дизайн, высокая мода и кубанский баран в главной роли. Это разрыв!
Через три дня выступление в районном центре прошло с оглушительным успехом. Жаботинские стали местными знаменитостями. Аркадий всерьез задумался о том, чтобы написать статью «Архитектурные формы Эльсинора через призму полевой археологии». Элеонора решила сделать в следующем номере Шика и Блеска разворот на тему «Деревенский нуар: как носить шелк при плюс четырнадцати».
Степан остался у них еще на неделю. Оказалось, что он не только мастер на все руки, но и прекрасный рассказчик. По вечерам мы все собирались у костра на границе наших участков. Борис мирно пасся рядом, периодически пытаясь съесть мой тапок, но мы на него не обижались.
— Знаешь, Аркаша, — говорил Степан, помешивая угли, — вы тут в своих городах совсем замерзли. Не от погоды, а от важности своей. А баран — он простой. Ему всё равно, редактор ты или кости в земле ищешь. Ему важно, чтоб его любили и хлебом соленым кормили.
— Ты прав, Степан, — отвечал Аркадий, кутаясь в неизменный свитер. — Мы слишком привыкли измерять мир дальномерами. А мир — он шире. Он как этот баран: иногда бодается, иногда молчит, но всегда требует внимания.
Соня сидела рядом и внимательно записывала что-то в блокнот.
— Я всё-таки думаю, что Степан — агент межгалактической федерации, присланный для стабилизации нашего психического поля, — шепнула она мне. — Слишком уж вовремя он приехал. И баран этот... вы видели, как он смотрел на Большую Медведицу?
Маша в это время спала прямо на плече у Степана, а Алина монтировала финальный влог под названием «Как баран спас Шекспира».
Погода в Перепеличье так и не исправилась. Всё те же плюс четырнадцать, всё те же свитера. Но в доме Жаботинских стало как-то теплее. Может, дело в баране, может — в Степане, а может в том, что иногда для счастья нужно просто построить замок из мусора и палок и поверить, что в нем живет настоящий призрак.
Когда Степан уезжал, он оставил Бориса Жаботинским.
— Пусть живет, — сказал он, залезая в УАЗик. — У вас ему весело. Только занавески новые купите, а то эти он доест к осени.
Элеонора, стоя в резиновых сапогах от Гуччи посреди лужи, помахала ему рукой.
— Приезжай еще, Степа! Только в следующий раз без копытных. Хотя... — она посмотрела на Бориса, который в этот момент пытался заигрывать с садовым гномом. — Ладно, с копытными. С ними как-то концептуальнее.
Аркадий подошел к барану и погладил его по кудрявой голове.
— Ну что, Борис? Пойдем, я тебе покажу коллекцию аммонитов. Тебе понравится, они тоже пахнут вечностью.
Баран весело блеснул глазами и послушно пошел за палеонтологом. Я смотрел им вслед и думал, что наше Перепеличье уже никогда не будет прежним. И это, пожалуй, было самое лучшее, что могло случиться в это холодное, странное и совершенно прекрасное лето.
Вечером того же дня я зашел к ним за солью. В гостиной было тихо. Аркадий читал книгу, Элеонора что-то печатала в ноутбуке, дети возились в углу. А в центре комнаты, на ковре, спал Борис. На его рогах висела розовая ленточка, которую повязала Маша, а рядом лежала Сонина тетрадка с заголовком «План захвата Земли через овечью шерсть».
— Всё нормально? — спросил я шепотом.
— Да, — ответила Элеонора, не поднимая глаз. — Просто рабочий процесс. Кстати, ты не знаешь, где можно купить овес оптом? У нас тут завтра репетиция Короля Лира, и Борис настаивает на роли Корделии.
Я улыбнулся и вышел в холодную июльскую ночь. Над Перепеличьем сияли звезды, и мне почему-то казалось, что одна из них подмигивает мне прямоугольным зрачком. Семья — это ведь тоже своего рода палеонтология: нужно долго копаться в слоях характеров и обид, чтобы однажды найти там что-то по-настоящему живое и теплое. Даже если это живое весит восемьдесят килограммов и постоянно хочет есть.