- Галь, ну ты опять. Ну что за лицо?
Галина Петровна не ответила сразу. Она стояла у мойки, смотрела, как вода смывает с тарелок чужие объедки, и думала о том, что бульон она варила три часа. Три часа. Кости принесла с рынка, не поленилась, дошла до Соколовой, потому что там мясо честнее. А кастрюля теперь пустая, на дне одна желтоватая пленка жира, и этого уже не вернуть.
- Ничего, - сказала она.
- Ничего, - повторил Виктор Андреевич, и в голосе его было что-то такое, неловкое, как будто сам понимал, что слово это ничего не объясняет. Он прошел за стол, сел, положил руки перед собой. Руки у него всегда были такие, рабочие, с въевшимися темными линиями в сгибах пальцев, сколько ни три мылом. - Ты не молчи. Скажи.
- А что говорить, Витя? - Галина повернулась, вытерла руки о полотенце, то самое, клетчатое, что Нина Сергеевна, подруга, привезла из Белоруссии. - Они пришли в три. Ушли в восемь. Пятеро человек. Суп, второе, хлеб, чай, пирог, который я к воскресенью берегла. И ни разу, Витя, ни разу Валя не встала и не помогла со стола убрать.
- Ну, у неё дети маленькие.
- Серёжке одиннадцать. Маленький, да?
Виктор помолчал. Потер лоб ладонью.
- Ну, они привыкли так.
- Вот это и плохо, - сказала Галина тихо, без крика, - что привыкли.
Она убрала полотенце на крючок, подошла к столу и села напротив мужа. За окном было уже темно, май, но вечера ещё прохладные, и она слышала, как где-то в саду скрипит калитка соседей. Свои, чужие, неважно. Просто жизнь продолжается, как ни в чём не бывало.
- Ты же знаешь, как я к Геннадию отношусь, - сказал Виктор. - Брат всё-таки.
- Брат, - согласилась Галина. - Это я понимаю. Я не говорю, что он чужой человек. Я говорю, что он пришёл без звонка, без предупреждения, занял стол на пять часов, Серёжка разбил в коридоре вазу и даже не извинился, Валя с меньшими детьми провела всё время в детской комнате, пока они там по кроватям прыгали, а Гена попросил у тебя три тысячи до получки.
- Он отдаст.
Галина посмотрела на мужа долго. Не зло, просто смотрела.
- Витя, он брал в марте. Брал в январе. Брал в ноябре прошлого года. Ты ему напоминал?
- Ну...
- Ну, что «ну»?
Виктор встал, пошёл к окну. Она видела его спину, плечи чуть опущены, и знала: он не злится, он устал. Устал быть между. Между ней и братом, между умом и жалостью, между тем, что правильно, и тем, что привычно с детства.
- У него трое детей, Галь. Зарплата тридцать восемь. Валя не работает.
- Валя не работает, потому что Валя не хочет работать. Младшему Антоше уже четыре года. Четыре, Витя. Это не грудной ребёнок.
- Она говорит, с садом тяжело, места нет.
- Места нет, - повторила Галина с той интонацией, с которой повторяют вещи, которые слышали уже семьдесят раз и больше не верят. - Хорошо. Я не буду говорить про Валю. Я скажу про нас. Мы с тобой двадцать два года. Двадцать два года мы работали, откладывали, не ездили в отпуск четыре года подряд, чтобы достроить этот дом. Ты помнишь, как мы ели гречку с маслом три месяца, пока крыша не была готова?
- Помню.
- Никто нам не помогал. Мама твоя дала нам десять тысяч и потом напоминала об этом раз в год. Мои родители уже не могли, ты знаешь. И мы справились. Своими руками, своей головой. И теперь что, мы обязаны кормить людей, которые просто решили, что им так удобнее?
Виктор обернулся.
- Ты про брата говоришь, как про чужих.
- Я говорю про брата, который чужим при этом не стесняется быть. Ты когда последний раз видел, чтобы он хоть батон принёс? Хоть конфеты детям?
Молчание. Долгое, такое, которое само по себе уже ответ.
- Вот, - сказала Галина и поднялась. - Я спать.
Она не хлопнула дверью. Никогда не хлопала. Просто прикрыла плотно и легла, глядя в потолок, пока за стеной Виктор ещё долго не шёл следом.
Они жили в посёлке Берёзовый, в двадцати километрах от города. Дом они строили с нуля, участок купили ещё в девяносто девятом, когда земля здесь стоила копейки и все говорили, что вкладывать в такое, мол, несерьёзно. Виктор работал прорабом в строительной компании, Галина, сорок восемь лет, двадцать из которых за кассой в аптеке, а последние три года старшим фармацевтом, что прибавило к зарплате немного, но зато прибавило уважения в коллективе. Детей у них не было. Это была тема, которую они давно перестали трогать, как больное место, которое уже зарубцевалось, но всё равно побаивались случайно задеть.
Дом получился хороший. Не большой, но ладный: две спальни, гостиная, кухня нормальных размеров, веранда, которую Виктор пристроил три года назад. Грядки Галина вела сама, огород небольшой, но ухоженный. Была бочка для полива, яблоня, которую посадила ещё в первый год, теперь она давала столько, что яблоки не успевали есть. Был забор крепкий, ворота на засове. Был порядок. Галина любила порядок не как навязчивую идею, а просто: когда всё на месте, можно думать о другом.
Геннадий, младший брат Виктора, был на пять лет моложе, жил в городе в двухкомнатной квартире с женой Валентиной и тремя детьми: Серёжкой одиннадцати лет, Машей семи и маленьким Антошей четырёх лет. Работал мастером на заводе, смены были то ранние, то поздние, зарабатывал, по его словам, тридцать восемь тысяч, хотя Галина подозревала, что и это он иногда округлял в меньшую сторону, чтобы жальче было. Валентина действительно не работала. Была, судя по всему, женщиной незлой, но ведомой: куда Гена, туда и она. Детей любила по-своему, но воспитание в этой семье шло само по себе, как трава без огорода.
Первые годы всё было терпимо. Приезжали раз в месяц, иногда реже, привозили что-нибудь к столу. Потом что-то изменилось. Незаметно, постепенно, как дырка в кармане: сначала мелочь выпадает, потом начинаешь беспокоиться.
Звонков стало меньше. Зато визитов больше. И каждый раз: «Мы тут мимо проезжали», «Гена соскучился по дому», «Дети давно на воздухе не были». Руки пустые, глаза голодные. Холодильник открывался как чужой холодильник, и Галина каждый раз стояла и смотрела, как Гена достаёт котлеты, которые она жарила на завтра, или режет сыр, который берегла, потому что дорогой, или, самое обидное, находит в морозилке пакет с её домашними пельменями, которые она лепила в воскресенье вечером, и достаёт их с таким видом, как будто это само собой разумеется.
- А у тебя пельмени есть, - говорил он, - вари давай, Галь.
И она варила. Потому что гость. Потому что дети смотрят. Потому что Виктор с братом разговаривает, смеётся, и лицо у него такое живое, как бывает только с родными, и она не хотела этого ломать.
Но что-то в ней копилось.
Свекровь, Надежда Ивановна, семьдесят один год, жила в городе в однокомнатной квартире, была женщиной крепкой, с характером, и на протяжении всей жизни Галины давала понять: Гена, он младший, он слабее, ему труднее, и вообще, у него семья, а у вас что. Последнее не говорилось вслух, но подразумевалось так явно, что Галина слышала это даже в паузах.
- Галя, ты должна понимать, - говорила Надежда Ивановна по телефону, когда Галина как-то обмолвилась, что Геннадий снова взял денег, - у Гены трое детей. Дети, это же не просто. Разве тебе жалко, если ты можешь?
- Не в том дело, жалко или нет, - отвечала Галина, стараясь говорить ровно.
- А в чём? В деньгах всё дело? Так вы с Витей вдвоём живёте, у вас хозяйство, у вас дом. У Гены аренды нет, зато ипотека. Помогите брату, это же не чужой человек.
- Мы помогаем, мама.
- Это ты так говоришь, «помогаем». А Гена жалуется, что вы не рады ему.
И вот тут у Галины внутри что-то сжималось, не от злости, а от усталости. Потому что жаловаться на хозяев своей же семье, это требовало какой-то особой уверенности в своей правоте, которую Галина никак не могла понять. Она не была жадной. Она была точной. Она понимала: вот есть ресурсы, они не бесконечные, они заработаны трудом, и с ними нужно обращаться уважительно. Не копить до последнего, не трястись, но и не отдавать просто потому, что кто-то протянул руку и сказал «ты же родня».
Июньским субботним утром Геннадий позвонил сам. Это уже было необычно, обычно приезжали без звонка.
- Витя, мы хотели шашлыки на выходных, - сказал он, и Галина слышала этот разговор, потому что Виктор стоял на кухне и не думал уходить, - у вас же двор, мангал. Возьмём мясо, детей, приедем.
Галина стояла у плиты и не смотрела на мужа. Она помешивала кашу и думала: ну вот, снова.
- Да когда планируете? - спросил Виктор.
- Ну, в воскресенье. Часика в двенадцать.
- Погоди, я с Галей поговорю.
Виктор убрал телефон, посмотрел на жену. Она всё мешала кашу.
- Слышала?
- Слышала.
- Ну как ты?
Галина выключила огонь. Повернулась. Посмотрела на него спокойно.
- Витя, я не против шашлыков. Я не против гостей. Я только хочу спросить: а мясо кто берёт?
- Ну, он сказал «возьмём».
- Он сказал «возьмём мясо, детей, приедем». Это значит, что мясо они берут?
Виктор замолчал. По лицу было видно, что он и сам не уверен.
- Ну, наверное.
- Ага, - сказала Галина, - «наверное». Витя, давай сделаем по-человечески. Пусть половину берут они, половину мы. Угли, мангал, двор, это наше. Мясо, соусы, хлеб, напитки, это пополам. Честно ведь?
Виктор помолчал.
- Ну, это как-то неловко говорить.
- Почему неловко?
- Ну, родственники приезжают.
- Родственники, - повторила Галина. - Витя, они же не к нам в гости едут. Они едут шашлыки пожарить. Воспользоваться нашим двором, нашим мангалом, нашим временем. Мы что, обязаны ещё и кормить за это?
- Галь.
- Нет, ты мне скажи. Мы обязаны?
Виктор потёр щёку. Помолчал.
- Ладно. Перезвоню ему. Скажу, что пополам.
- Вот и хорошо.
Галина взяла кашу, разложила по тарелкам. Села за стол. Руки у неё не тряслись. Она не злилась. Она просто думала: давно надо было так. Давно.
Виктор позвонил брату после завтрака. Галина была на огороде, пропалывала грядки с морковью, но слышала через открытое окно веранды.
- Ген, короче, мы готовы, всё нормально. Только давай так: мы берём угли и всё по двору, а мясо, хлеб, соусы пополам.
Пауза.
- Как пополам?
- Ну, поровну. Ты берёшь половину, мы берём половину.
Голос Геннадия в телефоне стал другим. Галина это слышала даже сквозь расстояние. Такой тон, когда человек не ожидал и теперь пересчитывает что-то в голове.
- Витя, вы что, серьёзно?
- А что не так?
- Ну я не думал, что вы будете с нас деньги брать. Мы ж в гости едем.
- Ген, мы не берём деньги. Мы просто предлагаем разделить расходы. По-честному.
- Это у вас Галина придумала?
Галина воткнула тяпку в землю. Внутри что-то отозвалось, не острое, нет. Просто привычное. Имя произнесено с такой интонацией, как будто «Галина» это уже само по себе объяснение всех нелепостей мира.
- Мы вместе решили, - сказал Виктор.
- Витя, у меня три ребёнка. Ты понимаешь, сколько это стоит? Я на заводе горблюсь, Валя дома с детьми. Мы не можем позволить себе такие расходы.
- Ген, шашлыки, это не обязательное мероприятие. Если не можете, не едьте.
Пауза. Долгая.
- Ладно. Понятно. Посмотрим.
Виктор не сказал больше ничего особенного. Разговор закончился. Галина снова взяла тяпку. Морковка росла хорошо, ровными рядами. Она посмотрела на грядку и подумала: сколько труда в таком простом деле. Посеял, прополол, полей не забудь. Никто не придёт и не вырастит за тебя.
К вечеру того же дня позвонила Надежда Ивановна.
Виктор взял трубку в гостиной. Галина убиралась в спальне, слышала только его реплики, по которым читала весь разговор.
- Мам, ну, мы просто предложили...
- Мам, это не про деньги...
- Мам, ну погоди, не надо так...
- Мам.
Потом он пришёл в спальню с таким лицом, как у человека, которого только что несправедливо отчитали при всём классе.
- Мама позвонила.
- Я слышала.
- Она говорит, ты Гену обидела.
- Я его обидела, - повторила Галина ровным голосом, складывая полотенца. - Предложив разделить расходы поровну, я его обидела.
- Она говорит, ты мелочная. Что из-за каких-то шашлыков поднимать скандал, это несерьёзно.
- Скандал подняла не я.
- Галь.
- Витя, ты позвонил брату, предложил честное разделение, он отказался и пожаловался маме. И теперь, по версии твоей мамы, виновата я. Ты сам как считаешь?
Виктор сел на край кровати. Опустил голову.
- Я не знаю, Галь. Я устал от этого всего.
- Я тоже устала. Только вот разница в том, что я устала давно. А ты только сейчас начинаешь.
Она не сказала это с упрёком. Просто констатировала. Как факт.
Ночью она не спала долго. Лежала, слушала, как дышит Виктор, как за окном иногда шумит ветер в яблоне. Она думала не о шашлыках и не о деньгах. Она думала о том, как так получается, что люди живут рядом всю жизнь и при этом видят одно и то же совершенно по-разному.
Вот Надежда Ивановна. Женщина, которая всю жизнь тянула двух сыновей одна, после того как муж рано ушёл с завода по здоровью и уже не работал, сидел дома, смотрел телевизор, тихо угасал. Она тянула, экономила, откладывала, на обоих учёба, на обоих одежда. Галина её в каком-то смысле уважала, потому что это был настоящий труд. Но вот что вышло из этого труда: старший сын, Виктор, вырос человеком ответственным, умеющим работать и не просить. А младший, Гена, вырос убеждённым, что если попросить убедительно, особенно если сослаться на детей и нужду, то дадут. Потому что он рос в ситуации, когда мать отдавала ему больше, думая, что так справедливо: ему сложнее, он нежнее, его надо поддержать. И вот результат: взрослый мужчина сорока трёх лет с тремя детьми, который считает, что мир ему должен, потому что у него трое детей.
Галина не злилась на Геннадия. Точнее, злилась, но не на него одного. Злилась на саму систему, когда «ты же родня» становится пропуском к чужому добру. Когда самостоятельность и отказ от помощи называется жадностью, а умение просить и получать называется семейными ценностями.
В понедельник она вышла на работу. Аптека была большая, в центре, людей с утра хватало. Коллега Тамара Николаевна, сорок пять лет, тоже замужем, трое детей, женщина быстрая и острая на язык, сразу увидела что-то по лицу.
- Что случилось?
- Ничего. Родственники, - коротко ответила Галина.
- А, - сказала Тамара Николаевна с таким видом, как будто это объясняло всё на свете. - Тогда понятно.
Они больше ничего не сказали, но Галина почувствовала что-то тёплое в этом коротком обмене. Бывает так: человек не знает деталей, но знает суть. Потому что через это прошли почти все.
Неделю было тихо. Геннадий не звонил. Виктор иногда смотрел в телефон с таким видом, как будто ждал чего-то. Галина не спрашивала. Она занималась грядками, сделала варенье из первой клубники, починила калитку, которая скрипела уже второй месяц. Жизнь шла своим ходом.
В четверг вечером пришло сообщение от свекрови. Не звонок, а именно сообщение, большое, на полтора экрана. Галина читала его стоя у холодильника и думала, что это, наверное, Геннадий продиктовал, потому что Надежда Ивановна обычно звонила, а не писала.
Смысл был такой: Гена очень обижен. Он ждал поддержки от брата, а получил отказ. У него трое детей, он едва сводит концы с концами, а вы с Витей в своём доме, с хозяйством, живёте без нужды. Неужели сложно было накрыть стол один раз и не считать каждую копейку? Так не делают с родными. Это не семья, это посторонние люди.
Галина дочитала. Убрала телефон. Налила себе воды из кувшина, попила стоя.
Потом позвала мужа.
- Витя, прочитай.
Виктор читал долго. Лицо у него менялось: сначала нахмурился, потом что-то стало твёрдым в нём, и она заметила это.
- Ну и что мне ответить? - сказал он.
- Ничего пока. Подожди.
- Галь, это мама.
- Я знаю, что это мама. Я также знаю, что это мама пишет с чужих слов. Витя, ты же понимаешь: Гена пожаловался, она взяла и написала. Она не спросила тебя, что произошло. Она приняла решение за тебя.
Виктор положил телефон на стол. Покачал головой.
- Не хочу это обсуждать сегодня.
- Хорошо, - сказала Галина.
Она и правда не хотела давить. Это было важно: не давить. Потому что он не противник, он просто человек, которому больно с двух сторон сразу. С одной стороны жена, с другой семья, в которой он вырос, и как ни смотри, оба требуют, чтобы он выбрал. А это несправедливо, выбирать не надо, просто нужно видеть вещи такими, какие они есть.
В пятницу вечером Геннадий позвонил сам.
Галина была в саду, Виктор взял трубку в доме. Она не слышала разговора, только видела потом по лицу мужа, что разговор был нелёгкий.
- Что? - спросила она.
- Говорит, что мы его унизили. Что он никогда такого не ожидал от брата. Что теперь, пока мы не извинимся, он не приедет и вообще не видит смысла поддерживать отношения.
Галина опустилась на скамейку под яблоней. Яблоня уже цвела отошедшим цветом, листья молодые, светлые.
- Ну и как ты? - спросила она.
- Обидно. Это же брат.
- Я понимаю.
- Ты не понимаешь, Галь. У тебя нет брата.
Это прилетело неожиданно, и она замолчала. Не потому что обиделась. Просто дала ему место. Он прав в одном: у неё нет брата. И она не знает, каково это, когда человек, с которым рос, вдруг говорит «пока не извинитесь».
- Витя, - сказала она осторожно, - а ты понимаешь, что он требует от тебя извинений за то, что ты предложил честно разделить расходы?
Виктор посмотрел на неё.
- Я понимаю.
- И?
- И это неправильно с его стороны.
- Да. Неправильно.
Они сидели рядом на скамейке, молчали. Где-то у соседей Нины Сергеевны залаяла собака, потом успокоилась. Вечер был тихим, тёплым, первым таким по-настоящему летним вечером.
- Галь, я не буду извиняться, - сказал Виктор. - За то, за что извиняться не за что.
Она посмотрела на него.
- Хорошо.
- Но мне от этого не легче.
- Я знаю. Мне тоже не всё равно. Я просто думаю, что иногда нелегко, это правильно. Это значит, что ты честный человек.
Он не ответил. Смотрел на яблоню.
Суббота прошла тихо. Галина сварила варенье из жимолости, вышла хорошо, густое, насыщенное. Виктор занимался в гараже, возился с машиной. Они почти не разговаривали, но не потому что поссорились, а потому что каждый переваривал своё.
В воскресенье позвонила Надежда Ивановна уже напрямую Галине. Это был редкий случай: обычно она звонила Виктору.
- Галина Петровна, - голос у неё был такой, как бывает у пожилых женщин, когда они решили говорить серьёзно: ровный, чуть поднятый, с паузами, - я хочу с тобой поговорить напрямую.
- Слушаю, мама.
- Ты понимаешь, что ты сделала с семьёй?
Галина присела на стул. Закрыла глаза на секунду.
- Мама, я ничего не делала с семьёй. Я предложила разделить расходы на шашлыки поровну. Это всё.
- Это не «всё». Гена плачет, дети спрашивают, почему дядя Витя злится. Валя не знает, что думать. Вся семья разрушена, и из-за чего? Из-за мяса на шашлыки?
- Из-за принципа, мама. Не из-за мяса.
- Принцип, - повторила Надежда Ивановна с той же интонацией, с которой Галина когда-то сама повторяла чужие слова. - Галина Петровна, принципы хороши, когда человек богатый. У Гены трое детей.
- Я слышала про трёх детей, мама. Это уже не аргумент.
- Что значит «не аргумент»? Это живые дети.
- Живые дети, за которых Гена отвечает сам, потому что сам их завёл, сам решил, что Валя не будет работать, и сам строит свою жизнь. Мы с Виктором не обязаны компенсировать его выборы своим бюджетом.
Пауза. Долгая.
- Ты всегда была такой, - сказала Надежда Ивановна наконец, и голос у неё стал тихим и как будто усталым. - Ещё когда Витя вас познакомил, я видела. Расчётливая.
- Может быть, - сказала Галина спокойно. - Только вот расчётливость, это когда знаешь, что у тебя есть, что у тебя нет, и не берёшь чужого. Мы с Виктором так живём. И поэтому у нас есть этот дом, эти грядки, этот мангал. Всё честное, всё заработанное. Никто нам не дал.
- Никто вам не дал, - повторила Надежда Ивановна, - а вы теперь и не даёте.
- Мы даём, мама. Мы много раз давали. Деньгами, едой, временем. Только это называлось немного иначе: это называлось «само собой разумеется». А когда мы сказали «давайте поровну», это стало оскорблением.
Молчание.
- Я не знаю, что с вами говорить, - сказала Надежда Ивановна.
- Ничего не говорите, мама. Просто знайте, что мы Витю любим и вас любим. И к Гене у нас нет злобы. Но делать вид, что всё в порядке, когда в порядке не всё, мы больше не будем.
Разговор закончился без хлопков, без слёз, просто тихим «до свидания» с обеих сторон. Галина убрала телефон и некоторое время сидела, глядя в пустую стену. В голове было что-то похожее на облегчение, но с привкусом горечи. Не потому что было жалко отношений с Надеждой Ивановной, точнее, жалко тоже было, но не это. А потому что когда говоришь правду, которую давно держала в себе, становится легче, но пустее. Как комната после уборки: всё на месте, чисто, и немного холоднее.
Виктор вечером спросил, звонила ли мама.
- Звонила.
- Что сказала?
- Много чего. Ничего нового.
Он не стал расспрашивать. Сел рядом, включил телевизор, но смотрел мимо экрана.
- Витя, - сказала Галина после паузы, - я хочу сказать тебе одну вещь, и ты просто послушай.
- Слушаю.
- Я не против твоей семьи. Никогда не была. Я против того, как она с нами обращается. Это разные вещи. Ты понимаешь разницу?
Он повернул голову, посмотрел на неё.
- Понимаю, - сказал он, и в голосе его было что-то, что она давно не слышала: не оправдание, не смягчение, а просто признание. - Я понимаю.
- Хорошо.
Она взяла его за руку. Он не убрал. Они так и сидели, пока по телевизору шли какие-то новости, которые никто не слушал.
Прошло ещё две недели. Геннадий не звонил. Надежда Ивановна позвонила один раз, Виктору, спросила про здоровье, поговорили как ни в чём не бывало. Про Гену не вспоминала. Виктор после разговора выглядел немного легче, как будто что-то перестало давить.
Галина тем временем продолжала жить своей жизнью. Грядки, аптека, варенье, разговоры с Ниной Сергеевной через забор. Нина Сергеевна, шестьдесят лет, вдова, огородница, человек прямой и практичный, узнала в двух словах про историю с шашлыками и сказала без всяких долгих предисловий:
- Правильно. Я своему деверю тоже один раз так сказала. Лет двадцать назад. Потом помирились. Ничего страшного.
- А сначала как было? - спросила Галина.
- Сначала как? Шумели, обижались, мать его на меня злилась месяца три. Потом всё легло. Люди же понимают, в конце концов, если не совсем... - она сделала паузу и покачала головой, подбирая слово помягче, - если не совсем без понятия.
Галина усмехнулась.
- Будем надеяться.
В один из вечеров, когда Виктор вернулся с работы, он сказал:
- Слушай, я думал сегодня. Про Гену.
- И?
- Я думал, что я, наверное, слишком долго делал ему скидки. Ну, ему тяжелее, ему меньше повезло. Но это же не значит, что за него должны платить другие. Верно?
- Верно, - сказала Галина.
- Я просто... мне было жалко его. Он в детстве болел часто. Мама за ним бегала, и я привык думать, что за ним надо приглядывать. Но он же взрослый.
- Взрослый.
- Сорок три года, - сказал Виктор с какой-то усталой иронией. - Взрослый мужик.
- Витя, ты его любишь. Это нормально. И беспокоиться за него нормально. Только любовь, это не значит, что надо давать всё, что просят.
Он кивнул. Посмотрел в стол.
- Я когда ему позвонил насчёт шашлыков, ты знаешь, что меня больше всего удивило? Он сразу спросил: «это Галина придумала?» Не «что случилось», не «почему», а сразу виноватого нашёл.
- Я знаю. Слышала.
- Это нехорошо, Галь. Это нехорошо с его стороны.
- Нехорошо. Но это его проблема, не моя. Я давно перестала объяснять себя там, где объяснять бесполезно.
Виктор посмотрел на неё. Как-то по-новому, что ли. Как будто увидел что-то, что всегда было рядом, но он не смотрел.
- Ты устала, да?
- Устала, - призналась Галина. - Только это не та усталость, от которой плохо. Это усталость от лишнего. Когда лишнее убирается, становится легче.
- Ладно, - сказал он медленно, как говорят, когда принимают что-то не умом, а вот этим, глубже. - Ладно.
Июль пришёл жаркий. Галина поставила тент над верандой, чтобы было где сидеть в тени. Грядки требовали полива каждый день, яблоня завязала первые плоды, маленькие и зелёные пока. На работе была проверка, три дня Галина уходила в восемь и возвращалась в семь, но всё обошлось хорошо, проверяющие остались довольны.
В один из таких вечеров, когда она пришла уставшая и сразу пошла в душ, Виктор встретил её у выхода с чашкой чая.
- Вот.
Она взяла, удивлённо взглянула.
- Что это ты?
- Ничего. Просто чай.
Она сидела на веранде, пила чай и смотрела на вечерний сад. Виктор сидел рядом. Молчали.
- Мне Гена написал, - сказал он вдруг.
- Когда?
- Сегодня. Днём.
- И?
- Написал: «Жду, когда одумаетесь».
Галина поставила чашку.
- Одумаетесь, - повторила она.
- Угу.
- Ты ответил?
- Нет. Не знаю, что отвечать.
- Не надо ничего отвечать, Витя. Пусть ждёт.
Он посмотрел на неё. В глазах что-то такое, что она умела читать за двадцать два года: вопрос, который он не задаёт, но который есть.
- Это навсегда? - спросил он наконец.
- Не знаю, - ответила Галина честно. - Может, навсегда, может нет. Это зависит от него. Если он в какой-то момент поймёт, что люди, которые живут своим трудом, не обязаны содержать тех, кто этого труда не прикладывает, то мы поговорим. А если он придёт и будет снова смотреть на нас как на буфет, то нет. Не навсегда, но не скоро.
- А дети? Серёжка, Маша, Антоша.
- Дети тут ни при чём. Дети хорошие. Серёжка вот вазу разбил и не извинился, это Валины дети, Валиного воспитания. Но это не их вина.
- Ты бы хотела, чтобы они приезжали?
- Да. Если честно, мне нравятся дети. Мне нравится, когда в доме живо. Только не так, Витя. Не так, когда берут, сколько хотят, и ни за что не отвечают.
Виктор кивнул.
- Понимаю.
Они снова помолчали. Солнце уходило за деревья, тени стали длиннее, воздух чуть прохладнее. Хорошо было. Тихо и хорошо.
- Знаешь, - сказала Галина, - я вот думаю. Мы с тобой столько лет строили этот дом. Не только стены и крышу. Уклад строили, привычки, правила свои. Что у нас вот так, что вот так. И это честный труд. И я не хочу, чтобы в этот дом приходили и относились к нему, как к постоялому двору, где всё бесплатно и хозяева обязаны радоваться.
- Правильно говоришь.
- Мне не нужно, чтобы все с нами соглашались. Мне нужно, чтобы сюда приходили те, кому с нами хорошо. Не те, кому у нас удобно. Понимаешь разницу?
- Понимаю, - сказал Виктор, и на этот раз это прозвучало иначе. Не как согласие из вежливости, а как что-то настоящее.
Прошёл август. Яблоки созрели, Галина сделала несколько банок сока, повидло, просто отдала ведро Нине Сергеевне. Виктор починил забор с западной стороны, давно откладывал. Надежда Ивановна позвонила один раз, они поговорили про дачные дела, она спросила, едут ли они к ней в гости. Витя сказал, что скоро соберутся. Про Гену ни слова.
Геннадий не звонил. Не писал. Продолжал ждать извинений, видимо.
Галина не извинялась. Не потому что держала обиду и ждала своего часа. А просто не за что было. Она предложила честное разделение. Это не оскорбление. За это не извиняются.
В середине августа к ним приехала подруга Галины Нина Александровна из города. Приехала с тортом, заранее позвонила, спросила, удобно ли. Они сидели на веранде под тентом, пили чай, болтали о работе, о детях Нины Александровны, которые уже взрослые, о жизни вообще.
- Ты как? - спросила Нина Александровна.
- Хорошо. Спокойно.
- Слышала я про историю с братом.
- От кого?
- Ты же сама рассказывала, в мае.
- А, да. Рассказывала.
- Ну и как?
- Никак, - сказала Галина. - Он обиделся. Ждёт извинений. Мы не извиняемся. Тихо.
- Тебе не жалко?
- Жалко, - ответила Галина без паузы. - Жалко, что так вышло. Жалко, что человек не видит разницы между помощью и потребительством. Жалко детей, потому что они не виноваты. Жалко Витю, которому больно от всего этого.
- Себя не жалко?
Галина подумала.
- Нет. Себя нет. Я давно уже по этому поводу не страдаю.
- Сильная ты, Галь.
- Да не сильная. Просто своя.
Нина Александровна засмеялась.
- Это хорошее слово.
- Своя, значит, знаю, что моё, что не моё. Что можно отдать, что нельзя. Это не жадность и не злость. Это просто понимание своей жизни.
Они ещё долго сидели, пока не начало темнеть. Нина Александровна уехала, оставив полтора куска торта, который Галина убрала в холодильник. Виктор пришёл с гаража, спросил, кто приезжал.
- Нина. Привезла торт.
- Хорошая женщина.
- Хорошая, - согласилась Галина.
- Завтра поедем к маме? - спросил Виктор.
- Давай в воскресенье. Сегодня устала немного.
- Хорошо.
Он прошёл на кухню, поставил чайник. Она слышала, как он открыл холодильник, нашёл торт, сказал удовлетворённо:
- О, Нина привезла.
- Угу.
- Хорошая женщина, - повторил он.
Галина улыбнулась сама себе.
Воскресенье, когда они поехали к Надежде Ивановне, выдалось хорошим. Взяли с собой банку варенья, пирог, который Галина испекла с утра. Свекровь встретила их нормально, никакого показного холода, как бывает у пожилых людей, когда они хотят дать понять, что помнят обиду. Просто встретила, накрыла на стол, спросила про работу.
За чаем Надежда Ивановна вдруг сказала:
- Гена звонил вчера. Говорит, не едет к вам, пока вы первые не позвоните.
- Мы слышали, - сказал Виктор.
- Ну и что вы?
- Ну и ничего, мама.
Надежда Ивановна посмотрела на Галину. Долго. Потом перевела взгляд на сына.
- Вы взрослые люди, - сказала она наконец. - Сами разберётесь.
Это была неожиданность. Галина ждала чего-то другого: упрёка, давления, очередного разговора про детей. А получила вот это: «сами разберётесь». Может, Надежда Ивановна устала тоже. Может, подумала что-то своё за это время. Может, возраст. Галина не стала уточнять.
Они выпили чай, поели пирог, поговорили про огород, Виктор помог матери переставить шкаф, который давно стоял неудобно. Уехали в шестом часу. По дороге Виктор был задумчивым, но не мрачным.
- Как тебе показалось? - спросила Галина.
- Нормально. Мама как мама.
- Да.
- Она, знаешь, постарела за этот год. Я замечаю.
- Замечаю тоже.
- Надо почаще ездить.
- Давай, - согласилась Галина. - Давай почаще.
Вот тут у неё внутри что-то отпустило совсем. Не раньше, именно сейчас, в машине, когда Виктор говорит «давай почаще ездить к маме», и это звучит просто, без подтекста, без укора. Просто живая забота. Это и есть семья, подумала она. Не «у меня трое детей, поделитесь». А вот это: «мама постарела, надо бы почаще».
Вечером они сидели у себя дома, на той же веранде. Тент покачивался от лёгкого ветра. Где-то вдалеке кто-то жарил шашлыки, запах дыма шёл через забор.
- Слышишь? - сказал Виктор.
- Слышу.
- Шашлыки у кого-то.
- Да, - сказала Галина. - У Ворониных, наверное. Они по воскресеньям часто.
- Может, и нам как-нибудь? - сказал Виктор.
- Можем. Пригласим Нину Сергеевну, она одна всё время. Мясо возьмём, угли есть. Сделаем нормально.
- Давай.
- Давай, - согласилась она.
Они помолчали.
- Галь, - сказал Виктор вдруг.
- Что?
- Ты правильно тогда сказала. Про дом. Что он для тех, кому с нами хорошо, а не для тех, кому у нас удобно.
Она посмотрела на него.
- Ты запомнил.
- Запомнил.
Галина откинулась на спинку стула. Посмотрела в вечернее небо, в котором была та особенная августовская мягкость, когда лето уже не жжёт, а греет по-доброму.
- Витя, а ты думаешь, Гена когда-нибудь позвонит?
- Не знаю. Может, позвонит.
- И что тогда?
Виктор помолчал.
- Не знаю, Галь. Посмотрим.
- Ага, - сказала она.
- А ты хочешь, чтобы позвонил?
Она не ответила сразу. Подумала по-настоящему.
- Хочу, - сказала она наконец. - Только хочу, чтобы позвонил по-человечески. Не потому что опять нужно что-то. А просто. Как брат.
- Бывает такое?
- Бывает, - сказала Галина. - Иногда бывает.
Виктор взял её за руку, как тогда, на диване перед телевизором. Она не убрала руку.
Запах чужих шашлыков плыл над забором, над садом, над яблоней с тёмными уже листьями. Было тихо. Было своё.
- Слушай, - сказала Галина, - а давай завтра с утра займёмся мангалом? Проверим, всё ли там в порядке.
- Давай.
- И мясо закажем у Соколовой. Она в среду привозит.
- Хорошо.
- И Нине Сергеевне скажем.
- Скажем.
Она улыбнулась. Не широко, просто так, для себя.
Жизнь шла дальше. Без шума, без громких выводов. Просто шла.