Часы для мужа я выбирала почти месяц. А вот ушла от него за полчаса.
Переехала на съёмную квартиру с одним чемоданом, кошкой в переноске и бархатной коробочкой тёмно-синего цвета. В чемодане лежали вещи: бельё, свитер, зарядка, паспорт. В коробочке лежали швейцарские часы с тёмным циферблатом и серебристыми стрелками, подарок мужу на день рождения. Бывшему мужу, надо сказать, хотя тогда слово «бывший» ещё не прижилось, скользило мимо, как чужое.
Квартира пахла чужой жизнью: кто-то до меня жарил здесь котлеты, курил на балконе, оставил на подоконнике горшок с засохшей фиалкой. Шуня, моя серая осторожная кошка, обнюхала углы, села у батареи и принялась скрести когтями линолеум. Я налила растворимый кофе в чужую кружку с отбитой ручкой. Турку не взяла: то ли забыла, то ли подсознательно не захотела взять.
Турка была свадебным подарком: медная, с деревянной ручкой. Артём всегда говорил, что из турки вкуснее. Артём много чего говорил.
Коробочка стояла на столе, между солонкой и пачкой бумажных салфеток. Подруга Света по телефону отрезала: сдай часы обратно, деньги пригодятся. Света всегда была права в практичных вещах, в цифрах, в расчётах. Тем не менее, коробочка стояла передо мной.
Видимо, я не такая рациональная и не могу спрятать свои чувства в такую вот коробочку...
Впрочем, надо рассказать по порядку. Артём проверял мой телефон. Не каждый день, конечно, я бы заметила систему и, может, взбунтовалась раньше. Но я всё равно его поймала: выходила из душа, а он сидел на кровати с моим мобильником в руках. Лицо спокойное, расслабленное, пальцы неторопливо листали экран.
– Просто время смотрел, – сказал он и положил телефон на тумбочку экраном вниз.
Его часы при этом болтались у него на запястье.
Конечно, я не спорила. Скрывать мне было нечего: переписка со Светой про её развод, рабочий чат, заказы из аптеки для мамы, рецепт шарлотки от Наташи. Пусть смотрит, если от этого легче. Я тогда ещё верила, что у тревоги есть дно и что Артём до него доберётся и успокоится.
А потом он стал спрашивать о каждой мелочи. Не грубо, не крикливо, ровным голосом, будто уточнял, не забыла ли я купить хлеб. «Кто звонил?» «Что за номер?» «А это кто?» Я отвечала, каждый раз подробно, терпеливо, как объясняешь ребёнку, почему небо голубое. Надо сказать, мне это даже льстило поначалу: ревнует, значит, любит. Какая же я была дурочка.
Однажды вечером, укладываясь спать, я потянулась к телефону проверить будильник и поймала себя на том, что сначала оглянулась, не смотрит ли Артём. Не смотрит ли муж, как жена берёт СВОЙ телефон.
Рука зависла над тумбочкой, и где-то под рёбрами кольнуло коротко и неприятно. «Показалось, — подумала я. — Устала. Не стоит волноваться из-за ерунды».
Но ерунда не рассосалась. Залегла камешком в ботинке — вроде мелочь, а стопу натирает.
***
Потом был сосед, лысоватый мужчина с верхнего этажа, вежливый и тихий, я даже имени его толком не знала. Роман, кажется, Сергеевич. Я тащила от Светы коляску для благотворительного сбора, колесо заедало, и я мучилась у подъезда, пока он не подошёл и не взялся за ручку. Затащил в лифт, кивнул и пошагал по лестнице наверх, уступив мне лифт. Вся история заняла полторы минуты.
Когда я вошла в квартиру, Артём стоял у окна на кухне, смотрел во двор.
– Что за мужик с тобой у подъезда был?
Голос ровный, спокойный, прогноз погоды таким читать, не иначе. И всё же мне стало тревожно.
– Сосед сверху. Помог коляску затащить, у неё колесо заедает.
Артём кивнул, помолчал, потом повернулся с улыбкой — обычной, его улыбкой, и я выдохнула. А ночью он лежал спиной ко мне. Между нами было полметра матраса, но мне казалось, что между нами положили доску ребром.
Раньше я бы придвинулась, обняла, спросила: «Что случилось?» А в тот раз не стала. Не потому что обиделась. Просто, что поделать, устала объяснять. Лежала, смотрела в потолок и думала: верит он мне или нет, мне уже, кажется, всё равно. И от этого «всё равно» стало не легче, а тяжелее. Будто батарея остывала: ещё тёплая, но ты знаешь, что скоро будет холодно.
Кстати, именно тогда Света по телефону пошутила:
– Ой, Верка, наверное, твой Артём думает, что ты по любовникам шастаешь, а не ко мне ездишь!
И засмеялась, громко, как умела. Я тоже засмеялась, хотя Артём был в соседней комнате. Слышал ли? Тогда я не подумала об этом, а потом вспоминала не раз.
А часы я к тому времени уже присмотрела. Ходила в магазин на Тверской после работы: в первый раз просто глянула на витрину, во второй попросила достать и подержала в руке, а в третий купила. Циферблат почти чёрный, стрелки тонкие, а в руке часы лежали тяжело, по-настоящему. Артём любил хорошие вещи, не дорогие, ради статуса, а надежные. Чтобы ремешок кожаный, чтобы механизм не сбоил, а стрелки не отставали.
Когда-то он показывал мне каталоги часовых марок и объяснял разницу между кварцем и механикой. Я не понимала, но запомнила его лицо: сосредоточенное, почти мальчишеское. Ради этого лица и покупала, хотелось порадовать мужа. Да и что греха таить, жила надежда, что подарок склеит появившуюся между нами трещину.
***
Стол в тот вечер я накрыла так, как умела. Расстелила белую скатерть, новую, поставила свечи в стеклянных подсвечниках. Шуня ходила между ножками стульев, тёрлась о них, мурлыкала. Я разговаривала с ней, как с подругой:
-– Ну что, Шунь, думаешь, понравится подарок?
Платье надела не новое, а то, в котором ходила в ресторан на годовщину: тёмно-зелёное, чуть ниже колена. Артём когда-то сказал, что мне идёт зелёный. Я запомнила. Женщины всегда запоминают такое, разумеется.
Коробочку я положила на его тарелку, чтобы увидел сразу, как сядет.
Дверь хлопнула в восемь. Я вышла в коридор.
Артём вошёл, но не снял куртку, не расшнуровал ботинки. Улыбался, но криво, одним уголком рта, будто примерял чужое выражение. И пахло от него чужим: не его одеколоном, а чем-то цветочным, приторным, густым. Я знала все его запахи так, как знаешь расположение мебели в собственной квартире, на ощупь. Этот запах был не его.
– С днём рождения, – сказала я. – Стол накрыт.
Он не посмотрел в сторону кухни. Смотрел на меня.
– Я тебе изменил, – сказал Артём. – Специально. Я знаю, что ты мне изменяла. И вот — отомстил. Ну как? Что чувствуешь?
Свечи горели на кухне. Шуня мяукнула. За стеной у соседей работал телевизор: смех, много голосов.
Я стояла в зелёном платье. Пальцы окоченели, хотя в квартире было тепло, а челюсть свело так, что я не сразу смогла разжать зубы. Но когда разжала, голос вышел ровный.
– Я тебе не изменяла.
– Я знаю точно, – сказал он.
– Откуда?
– Просто знаю.
И в этой паузе я вдруг вспомнила Светину шутку по телефону. «Наверное, твой Артём думает, что ты к любовникам шастаешь» Может быть, он тогда услышал и неправильно всё понял? А может, и нет. Какая теперь разница.
Я не сломалась в тот момент. Сломалась раньше, когда впервые оглянулась, прежде чем взять свой телефон. В тот вечер я просто это поняла.
Я прошла мимо него в спальню, достала чемодан и начала складывать: бельё, свитер, зарядку, паспорт. Шуню посадила в переноску, коробочку с часами сняла с его тарелки и положила сверху. Зачем, сама не знала.
Артём наблюдал из коридора. Улыбка медленно сползала с его лица. Он ждал другого: слёз, крика, вопросов. Может быть, что я упаду на колени и скажу: прости, ты был прав.
– Ты серьёзно? – спросил он.
Молния чемодана закрылась. Переноска стояла у двери, Шуня тихо мяукала внутри. Я обулась, накинула куртку. На пороге обернулась: свечи ещё горели, белая скатерть, два прибора, его тарелка пустая. Красиво. Как на журнальной фотографии вечера, который не случился.
Я закрыла дверь за собой аккуратно, чтобы не хлопнуть.
***
Мама, когда я рассказала ей о случившемся, отреагировала совсем не так, как я ожидала:
– Верочка, ну может, поговорите? Может, Артем погорячился, наболтал лишнего?
– Мам, он изменил мне. Нарочно. Чтобы наказать за то, чего не было.
Шуршание, это мать переложила трубку из одной руки в другую.
– Ну мало ли. Мужчины же как дети, сболтнут, а потом сами не рады.
– Он не жалеет. Он позвонил и потребовал отдать часы. Сказал, что это его подарок, я не имею права его забирать. Сказал, что я наверняка любовнику их потащу...
Долгая пауза. Я слышала мамино дыхание. А потом она сказала другим голосом, тихим, тонким, будто из-за закрытой двери:
– Отец мне тоже так говорил... – и осеклась.
– Мам?
– Ладно, доча. Ты кушала?..
Я не переспросила. По голосу было ясно: этот разговор нельзя вести по телефону, а может, нельзя вести вообще. Мать проговорилась на секунду, но тут же закрылась, притворилась, что ничего не было. И я не собиралась бередить эту рану.
Вот, значит, откуда мамино «терпи». Это не мудрость и не совет, а привычка, выученная, въевшаяся. Мать терпела, и я не знала, сколько и зачем. И, кажется, не хотела знать — потому что знать означало бы увидеть маму другой. Не сильной, а такой же, как я.
***
Через неделю Артём пришёл за часами. Сначала позвонил и потребовал:
– Верни, это мой подарок. Ты не имела права забирать.
Голос деловой, холодный, будто Артём с подрядчиком разговаривал. Я сказала: приходи.
Он стоял на лестничной площадке в куртке, от которой, кажется, до сих пор тянуло чужими духами. Лицо сосредоточенное, без улыбки, без вины.
– Отдай часы, и я уйду.
– У меня их нет, – сказала я. – Я их отдала. Не любовнику, нет, а нашему соседу.
– Этому... Роману, что ли? – не поверил Артём.
Я кивнула. Я действительно отдала этот подарок соседу. Вернуть часы рука не поднялась, а Роман Сергеевич заслужил их больше, чем Артём. Я до сих пор помнила его растерянное лицо и сбивчивые благодарности.
– Ты получил то, во что верил, – сказала я. – Можешь рассказывать всем, что я ушла к соседу. Тебе же так хотелось, чтобы это было правдой.
И закрыла дверь. Замок щёлкнул. С той стороны стояла тишина, ни шагов, ни слов. Потом, через минуту, раздались тяжёлые шаги вниз по лестнице.
Я стояла в коридоре, привалившись спиной к двери. Пальцы подрагивали, во рту пересохло. Шуня пришла и села у моих ног, тёплая, тяжёлая, мурлыкала вибрацией, которую я ощущала через тапочки.
Было ли мне хорошо? Нет. Было ли мне правильно? Не знаю. Часы стоили кучу денег, Света бы меня убила за такое расточительство. Но где-то внутри, под рёбрами, где раньше ныло и тянуло, стало пусто и тихо. Как в комнате, из которой наконец вынесли сломанную мебель.
***
К лету Шуня обжилась и полюбила сидеть на подоконнике, провожая взглядом птиц. Чужую засохшую фиалку я выбросила и купила герберу, а вместо турки – кофемашину. И всё равно, что там сказал бы Артём.
Через Свету я узнала, что он рассказывает знакомым, будто я ушла к соседу. Надо же — придумал измену, поверил в неё, а теперь она стала его правдой. Я бы посмеялась, если бы это было смешно.
Мы не помирились с Артёмом. Он не попросил прощения, я не простила. Развод шёл своим чередом, медленно и бумажно, как всё в нашей стране. Между нами лежала не обида, а пустота, и она растянулась на целый город.
Иногда по ночам я думала про ту коробочку. Про то, как несла её из магазина и чувствовала тяжесть через ткань сумки, приятную, будто обещание. Про то, как положила на его тарелку рядом со свечами. И про то, как отдала её чужому человеку, словно ставила точку в своем неудачном браке.